Внутри замок оказался ещё более странным, чем снаружи.
Комнаты менялись, когда она входила в них. Стены дышали. Свечи горели без огня, их пламя было чёрным, как смоль. В коридорах мелькали тени, которые не принадлежали никому из живых. Иногда Мирослава слышала шёпот, но не могла разобрать слов. Иногда ей казалось, что кто-то смотрит на неё из каждого угла.
Люциан вёл её через анфилады залов, не произнося ни слова. Только иногда, когда она останавливалась, чтобы рассмотреть особенно причудливую фреску, он бросал через плечо:
— Не отставай. Заблудишься в моём доме — искать не буду.
— Ты такой заботливый, — пробормотала Мирослава.
Он усмехнулся. Коротко, отрывисто, но она услышала. И почему-то этот звук не разозлил её, а наоборот, немного успокоил. Даже если это всего лишь насмешка.
Они остановились перед дверью, обитой чёрным бархатом. Люциан толкнул её, и Мирослава увидела комнату. Большую, светлую (насколько вообще может быть светло в замке, где не бывает солнца), с огромной кроватью под балдахином, с камином, в котором уже горел огонь. На столе стояла еда. Свежая, горячая, пахнущая травами и мясом.
— Это моя комната, — сказала Мирослава, не спрашивая.
— Твоя, пока я не решу иначе, — ответил Люциан. Он вошёл следом, сел в кресло у камина и жестом указал ей на кровать. — Садись. Ешь. Ты не ела два дня, я вижу.
— Ты следил за мной.
— Я уже сказал. Восемнадцать дней.
Мирослава опустилась на край кровати, не сводя с него глаз. Взяла кусок хлеба, откусила. Съела. Потом ещё. Еда была тёплой, свежей, не заговорённой.
Он смотрел на неё. Не отрываясь. Его чёрные глаза изучали каждое её движение, каждый вздох.
— Зачем я тебе? — спросила она, когда голод немного отступил. — Если ты не собираешься убивать меня, зачем ты привёл меня сюда?
Люциан наклонил голову, как будто вопрос был сложным. Потом улыбнулся. В этой улыбке не было тепла. Только ирония.
— Я не знаю, ведьма. Может быть, мне просто надоело одиночество.
Он поднялся, подошёл к ней. Навис над ней, огромный, тёмный, пахнущий ледяным ветром и древней магией. Она чувствовала его холод. И что-то ещё, что пряталось под этим холодом.
— А может быть, я хочу посмотреть, как долго ты протянешь в моём доме. Как долго твоя светлая душа не сломается под тяжестью моей тьмы.
Он протянул руку и коснулся её волос. Один локон, светлый, почти белый, упал на его ладонь. Он смотрел на него, как на диковинку, на что-то, чего никогда не видел.
Он развернулся и вышел, оставив её одну в незнакомой комнате, в незнакомом замке, в незнакомой тьме.
