Регина услышала, как в подъезде хлопнула дверь лифта, и поняла — приехали не одни. Голос Тимура, ещё снизу, на лестничной площадке, кому-то втолковывал: «Осторожнее с порогом, заносите ногами вперёд». Она стояла в прихожей своей квартиры на Чистопольской, в халате, с распущенными после душа волосами, и впервые за два года их отношений ей захотелось закрыть дверь на цепочку.
Носилки в дверной проём не проходили. Это она увидела первым.
— Тимур, что это?
— Сейчас, Регинчик, погоди. Мужики, давайте боком. Папа, потерпи, почти дома.
Папа. В её прихожей. На брезентовых носилках, которые держали двое незнакомых грузчиков в оранжевых жилетах, лежал старик. Сухой, маленький, с открытыми глазами, которые смотрели в потолок и ничего, кажется, не понимали. Под ним пелёнка. Рядом Тимур ставил на пол две клетчатые сумки, из тех, что в народе зовут «мечта оккупанта», и катил следом инвалидное кресло.
За полгода до этого она знала про Наиля Закировича только то, что он есть и что он болен. Тимур говорил о нём редко, зато о бывшей жене — постоянно.
— Альбина его бросила. Представляешь? Двадцать лет прожила со мной под одной крышей с папой, а как слёг — фьють. «Это не моя обязанность». Вот люди, да?
Регина тогда сочувственно кивала. Она вообще была из тех, кто кивает. Бухгалтер с пятнадцатилетним стажем, привыкла, что её работа — свести то, что должно сойтись, и не задавать лишних вопросов про то, откуда взялись цифры. На работе это называлось «не лезть не в своё». В жизни оказалось — тоже удобно.
— А почему ты сам за ним не ухаживаешь? — спросила она однажды. Осторожно.
— Так я работаю. Мотаюсь по объектам целыми днями. А кто-то должен. Папа меня вырастил, я что, брошу?
Звучало правильно. Регина и не спорила.
Чего она не знала тогда — что квартира на Гвардейской приватизирована ещё в девяностые на троих в равных долях: на Наиля Закировича, Тимура и Альбину. Двушка в кирпичном доме, не новая, но в хорошем районе, миллионов на десять потянет, если продавать. Развелись Тимур с Альбиной пять лет назад, а доли так и остались — по трети у каждого. И пока старик жив, продать или разменять квартиру целиком нельзя — его треть никуда не девается, а распоряжаться ею он, лежачий и не в себе, не может.
Это ей объяснила сама Альбина. По телефону. В мае.
— Регина? Это Альбина, бывшая жена Тимура. Не вешайте трубку, пожалуйста.
Голос был спокойный, даже уставший. Регина ждала истерики, а получила бухгалтера вроде себя.
— Я слушаю.
— Вам Тимур рассказал, наверное, что я бессовестная баба, бросила больного свёкра. Да?
— Что-то такое.
— Я с ним прожила двадцать лет. Я Наиля Закировича шесть лет с ложечки кормила, пока он на ногах ещё держался кое-как. А ушла, потому что Тимур мне поставил условие: либо я переписываю на него свою треть в квартире, либо он меня «по-плохому» из жизни вычеркнет. Это его слова. И знаете, что он вам не сказал?
Регина молчала. В трубке было слышно, как где-то у Альбины работает телевизор.
— Что он отца год назад уговаривал ренту на себя оформить. Договор пожизненного содержания. Чтобы старикова треть к нему ушла, а не делилась. Папа тогда ещё соображал, упёрся, не подписал. А теперь папа не соображает — и Тимур носится с ним как с документом, который вот-вот можно будет за него подписать.
— Зачем вы мне это говорите?
— Затем, что я через это прошла. И мне вас по-бабьи жалко. Вы новая, чистенькая, влюблённая. А станете — той, что прибрала к рукам стариковскую квартиру. Это уже про вас по родне пойдёт, не про меня.
Регина положила трубку и весь вечер пересчитывала в голове, как сводила бы баланс: что сходится, что нет. Не сошлось многое. Но Тимур пришёл с дыней и рассказом про прораба-ворюгу, обнял её, и она решила — мало ли что наговорит обиженная женщина.
Удобно же.
— Тимур. Объясни мне нормально. Почему твой отец у меня в прихожей.
Грузчики уже занесли Наиля Закировича в комнату, переложили на разложенный диван — её диван, на котором она спала, — и Тимур совал им деньги, что-то добродушно приговаривая. Дверь закрылась. Они остались втроём. Старик смотрел в потолок.
— Регинчик, ну не кипятись. Ситуация какая. Альбина окончательно с катушек слетела. Она к папе в квартиру замок сменила, представляешь? Я приезжаю — а меня не пускают. Говорит, «у меня тут треть, имею право, а ты вези своего папу куда хочешь». Ну я и...
— И привёз ко мне.
— А куда? К себе на съёмную? Там одна комната, я там как студент живу. А у тебя двушка, ты дома работаешь, на удалёнке считаешь свои циферки. Посидишь с папой между делом, он тихий, лежит и лежит. Кашка, памперс, и всё.
— Между делом.
— Ну да. Тебе же несложно. Ты ж всё равно дома.
Регина смотрела на него и видела, как ровно, без единой заминки, он это произносит. Будто речь о том, чтобы принять посылку для соседа.
— Тимур. Это моя квартира. Я её купила за восемь лет до тебя. Ты меня спросил?
— А чего спрашивать-то? Мы же вместе. Семья.
— Мы не семья. Мы встречаемся.
Он осёкся. Первый раз за вечер на лице мелькнуло что-то живое — не растерянность, а быстрый расчёт. Как у человека, у которого сделка вдруг пошла не по плану.
— Регин, ну ты чего. Я думал, ты добрая. Папа же беспомощный.
— Папа беспомощный, да. А ты его сюда привёз не потому, что тебе его жалко.
— А почему?
— Потому что у Альбины замок. Тебе негде его держать так, чтобы он был при тебе под присмотром, пока вы делите квартиру. Тебе нужно, чтобы кто-то его кормил с ложечки, а ты бы говорил родне: «Я сыновний долг исполняю». И этот кто-то — я.
Наиль Закирович вдруг застонал. Тихо, протяжно. Регина подошла, наклонилась. Старик повёл глазами, нашёл её лицо.
— Зухра? — прошептал он.
— Это его жена покойная, — буркнул Тимур из-за спины. — Он всех путает. Голова не работает.
Регина взяла сухую горячую руку старика в свою. Он успокоился, причмокнул, закрыл глаза. И вот в эту минуту, держа чужого умирающего человека за руку, она поняла всё до конца — не как обиду, а как цифру, которая наконец встала на своё место в столбце.
Для них двоих этот старик не отец и не свёкор. Он — обременение. Треть в квартире, которая ходит, ест и дышит. Пока он жив, его долю не присвоить — но можно держать его при себе, ухаживать напоказ и давить на родню: вот я хороший, мне и решать. Альбина сменила замок не из вредности — она тоже за свою треть стоит. Тимур привёз отца к Регине не от безысходности — он нашёл бесплатную сиделку с квартирой на стороне. Удобную. Добрую. Которая кивает.
— Тимур, забери его обратно.
— Куда?! Я ж говорю, замок!
— Это не моя проблема. Я не подписывалась на твоего отца.
Он замолчал. А потом сказал тихо, почти ласково — и от этой ласковости у неё внутри всё похолодело:
— Регин. А ты подумай. Ты ж теперь как бы в курсе всего. Если Альбина узнает, что ты меня выгнала со стариком на руках, — она по всему твоему начальству пройдётся. Она это умеет. У тебя там в конторе как, любят, когда сотрудница чужих дедов на улицу выкидывает?
Вот тут она поняла, что Альбина была права во всём. До последнего слова.
— То есть ты мне сейчас угрожаешь.
— Я тебя предупреждаю. По-хорошему. Мы же вместе можем эту тему разрулить. Папа полгода, год протянет от силы. Потом квартиру продадим, я тебе долю выделю, мы с тобой... Регин, мы поженимся. Я серьёзно.
— Долю. Мне. За полгода с ложечкой и памперсами.
— Ну а что такого? Честная сделка. Альбина вон шесть лет за ним ходила и треть свою держит. А ты сразу в выигрыше.
Регина выпрямилась. Положила руку старика обратно поверх одеяла, аккуратно, как складывают документ перед тем, как убрать в папку.
— Знаешь, что самое страшное, Тимур? Не то, что ты привёз больного отца ко мне без спросу. А то, что ты только что назвал это сделкой. И не поморщился.
— Так а как ещё? Жизнь такая.
— У тебя — такая.
Она прошла в прихожую, взяла телефон. Тимур дёрнулся:
— Ты куда звонишь?
— Альбине.
— Альбина? Это Регина. Тимур привёз вашего свёкра ко мне на квартиру. Лежачего. Сказал, у вас замок.
В трубке — пауза. Потом усталый смешок.
— Ну вот. Я ж говорила. Дотащил-таки. И что вы хотите от меня?
— Ничего. Я хочу, чтобы вы оба забрали его туда, где он прописан, или решили через опеку, как ему положено быть. Я не сиделка и не сторона в вашем дележе. Меня в этой схеме нет.
Долгая тишина. А потом Альбина сказала — и в голосе её впервые было что-то живое, не уставшее:
— А вы молодец. Я-то двадцать лет соображала, а вы за два года. Хорошо. Завтра приеду, разберёмся с этим балаганом. Только... вы это, не держите на меня зла. Я ведь вас предупреждала не со зла.
— Я помню. Спасибо за тот звонок.
— Не за что. Бабы должны бабам говорить правду. А то эти, — она хмыкнула, — наговорят.
Тимур стоял посреди комнаты, и до него медленно доходило, что схема не сложилась. Что бесплатная добрая сиделка только что созвонилась с врагом и сдала его с потрохами.
— Ты... ты что наделала? Вы что, теперь заодно?
— Мы не заодно. Просто вы оба заберёте отсюда живого человека, которого таскаете по чужим квартирам как залог. Завтра. Сегодня пусть лежит, я его не на улицу гоню. Но завтра здесь его не будет. И тебя.
— Регин, ты пожалеешь. Ты одна останешься. Тебе тридцать восемь!
Она посмотрела на него и поняла, что даже не злится. Тридцать восемь. Своя квартира. Своя работа. Ни ипотеки, ни долгов, ни чужого старика в залоге.
— Тимур, иди в коридор. Тебе там постелю. К отцу я тебя не пущу, ты его тревожишь.
Ночью она не спала. Сидела на кухне, слушала, как в комнате тихо посапывает Наиль Закирович. Раз он застонал — она встала, поправила ему одеяло, поднесла к губам поильник с водой. Старик пил жадно, по-детски, держась за её запястье. Потом опять уснул.
Утром приехала Альбина — невысокая, плотная, в строгом костюме, с папкой бумаг под мышкой. Бухгалтер бухгалтера видит издалека. Они даже не поздоровались толком — сразу к делу. Вызвали социальную службу, оформили временное помещение Наиля Закировича в пансионат для тяжелобольных, пока две стороны судятся за доли. Тимур стоял в стороне, звонил кому-то, говорил «да они обе сговорились, представляешь», и было слышно, что на том конце ему не очень-то сочувствуют.
Старика увезли в одиннадцать. Перед тем как его выкатили на кресле, он опять нашёл глазами Регину и прошептал: «Зухра, ты придёшь?»
— Приду, — сказала она. Зачем-то.
Прошло три недели.
Тимур звонил раз пять. Сначала ругался, потом уговаривал, потом снова про «ты пожалеешь». Она не брала. Альбина прислала смс: «Суд в августе. Спасибо, что не стали третьей в этой каше. Наиль Закирович в пансионате, навещаю по средам». Регина прочитала и удалять не стала.
В среду она съездила в пансионат сама. Не ради Тимура, не ради Альбины — ради старика, который держал её за запястье и пил воду как ребёнок. Привезла протёртое яблоко, посидела полчаса. Наиль Закирович её не узнал. Назвал Зухрой, спросил, скоро ли обед. Она покормила его с ложечки и поехала домой.
Война между Тимуром и Альбиной шла своим чередом — те же звонки, те же замки, те же доли. Старик так и оставался строчкой в их бумагах.
Дома она перестелила диван свежим бельём. Сняла наволочку, которая пахла больницей, бросила в стиралку, поставила на отжим. Достала из шкафа своё старое одеяло, то самое, легла на свой диван, в своей квартире, и подоткнула одеяло под бок. Уснула быстро, без чужих стонов за стеной.
Утром позвонит будильник, и она опять сядет сводить чужие циферки, чтобы всё сошлось. Но это будут чужие циферки на работе. А свой баланс она уже свела.