Виктор поставил миску на пол и отошёл на два шага. Пёс даже не посмотрел в сторону воды.
Кухня пахла сыростью от мокрой шерсти, и этот запах забивал всё: и привычный дух заварки, и сладковатый налёт от старой газовой плиты. Виктор потёр переносицу, снял очки, протёр их краем рубашки. Без очков кухня расплывалась, и силуэт пса за холодильником казался просто тёмным пятном у плинтуса. Рыжеватый хвост торчал из щели, поджатый, с комком грязи на кончике.
– Ну вот, – сказал Виктор вслух. Никто не ответил. Он надел очки обратно и посмотрел на миску. Розовый пластик, трещина по краю. В приюте сунули вместе с поводком и какой-то бумагой, которую Виктор убрал в карман куртки, не читая.
Из приюта они ехали сорок минут. Лена договорилась заранее, по телефону, из своего Новосибирска. Сказала:
– Пап, тебе нужен кто-то живой в квартире. Я серьёзно. И Виктор зачем-то согласился. Может, потому что три года молчания в двухкомнатной на Ломоносова уже начали звенеть по ночам, как пустая батарея. А может, просто не нашёл слов для отказа. Лена умела не давать паузы.
Девушка в приюте сказала:
– Спокойный. Ладит с людьми.
Виктор тогда посмотрел на пса, который сидел в вольере и чесал задней лапой левое ухо. Гриша. Четыре года, беспородный, привит, стерилизован. На правом боку проплешина размером с ладонь, розовая кожа без шерсти.
Виктор покрутил миску в руках и подумал: могли бы и нормальную дать.
Сейчас миска стояла у ножки стола.
Виктор присел на табурет, положил ладони на колени. Крупные руки с сухой кожей на костяшках, руки, которые тридцать лет держали разводной ключ на водоканале.
* * *
Тапочку Виктор нашёл в коридоре через час. Левую. Войлочная подошва была разодрана так, будто по ней прошлись садовыми ножницами. Серые клочья валялись до самой ванной, и один застрял в щели у порога.
Виктор поднял тапочку, повертел. Это были хорошие тапки. Галя покупала их в «Ленте», за полтора года до того, как попала в больницу. Она всегда брала на размер больше, говорила:
– Ноге должно быть свободно.
Виктор с тех пор носил их каждый вечер, и войлок притёрся к его ступням до идеальной формы, до того знакомого мягкого провала в пятке.
Он положил рваную тапочку на полку в прихожей, аккуратно, как кладут вещи, которые уже не починишь, но выбросить рука не поднимается. Рядом стояла правая, целая, и от этой пары, в которой одного больше нет, в горле на секунду сжалось. Виктор сглотнул и отвернулся. Гриша сидел в углу, уткнувшись носом в плинтус, и проплешина на правом боку поднималась и опускалась с каждым вдохом.
Виктор достал телефон и набрал Лену.
Гудки шли долго. Потом быстрый голос:
– Пап, ну как?
– Тапочку сожрал.
– Какую тапочку?
– Мамину.
Пауза. Короткая, секунды на две. Потом Лена заговорила быстрее, и Виктор уже по этому темпу понял: она не будет слушать.
– Пап, ну, это первый день, он нервничает, ему надо привыкнуть, все собаки так, я читала...
– Лен.
– Что?
– Он не ест. Не пьёт. Сидит за холодильником. Я не знаю, что с ним делать.
За окном тянуло холодом, батарею ещё не дали, и пальцы на левой руке слегка онемели, пока Виктор держал телефон. Он переложил трубку в правую и потёр левую ладонь о штанину. Лена говорила про адаптацию, про «дай ему время», про какой-то форум, где пишут, что собаки из приюта боятся первые три дня. Слова ложились ровно, как ложится газета на стол: гладко, но мимо.
– Я завтра его верну, – сказал Виктор.
– Пап, ну...
– Значит так. Я решил.
Он нажал отбой, положил телефон на кухонный стол экраном вниз. Потом налил себе чай в кружку с надписью «Лучшему дедушке», которую внук подарил два года назад. Пока разговаривал, чай успел остыть. Виктор сделал глоток, поморщился и вылил остальное в раковину. Кружка стукнула о металлическое дно мойки, и этот звук прокатился по квартире так, как катается одинокий шарик по пустому коридору.
* * *
Номер приюта нашёлся в последних вызовах. Виктор нажал вызов, послушал четыре гудка и попал на автоответчик. Женский голос сообщил, что приют работает с девяти до шести. Оставьте сообщение после сигнала.
Он не оставил. Положил телефон обратно.
Завтра позвоню с утра. Привезу. Всё. Вопрос закрыт.
Виктор откинулся на стуле и выдохнул так, как выдыхают после тяжёлой работы. Только работы никакой не было. Была пустая квартира, тихий октябрьский вечер, и решение, которое ничего не весило, но от которого полегчало.
Из коридора донёсся тихий стук когтей по линолеуму. Гриша переместился куда-то, и Виктор даже не стал проверять куда. Завтра это уже не будет его заботой. Он посидел ещё минуту, слушая, как за стеной у соседей бубнит телевизор. Невнятные голоса, обрывки рекламы, потом музыка заставки к какому-то сериалу. Чужая жизнь, которая шла параллельно его, через тонкую стену, но в другом мире.
Он встал, выключил свет на кухне, прошёл в ванную, почистил зубы. В зеркале отражалось лицо, к которому Виктор привык за шестьдесят два года: седые виски, глубокие носогубные, очки на шнурке на шее. Он сплюнул пасту, закрутил кран и пошёл в спальню. На пороге обернулся. Миска по-прежнему стояла полная. Рядом с ней никого не было.
* * *
В три часа ночи Виктор лежал с открытыми глазами. Часы на стене считали секунды, и каждый щелчок попадал точно в тишину, как камешек в колодец. Одеяло сбилось к ногам, простыня под спиной натянулась складкой, и он чувствовал каждый шов. В комнате было не холодно, но и не тепло, а как-то никак, и от этого «никак» хотелось перевернуться, но Виктор не переворачивался.
Он думал не о псе. Он думал о том, что завтра нужно вызвать сантехника. Кран в ванной подтекает второй месяц, и по ночам это слышно: кап, пауза, кап. И ещё о том, что в холодильнике заканчивается масло. И о том, что Лена обидится, но переживёт. Она всегда переживала. Уехала в Новосибирск через год после Гали, и обида тогда была сильнее, но прошла. Не до конца, но прошла.
Шорох.
Виктор повернул голову. В дверном проёме, на стыке коридорного линолеума и спаленного паркета, лежал Гриша. Не на коврике у кровати, который Виктор бросил специально. Не в углу, не у холодильника. Точно на пороге, мордой к двери, будто закрывал вход. Или выход.
Пёс дышал ровно. Рёбра поднимались и опускались с тихим свистом, и от каждого выдоха чуть-чуть шевелился край коврика. Рука Виктора свесилась с кровати, и пальцы повисли в нескольких сантиметрах от пола. Гриша не поднял головы. Его бок, тот самый, с проплешиной, был повёрнут вверх, и розовая кожа в лунном свете казалась бледной, беззащитной.
Виктор закрыл глаза. Потом открыл.
Дружок ложился так же.
Мысль пришла не словами, а картинкой. Коридор этой же квартиры на Ломоносова, зима, середина ночи. За окном ветер гонял по двору пустой пакет, и тень от ветки царапала потолок. Галя в больнице после первой операции, и Виктор не спит, потому что тишина в квартире вдвоём с собакой не похожа на тишину, когда ты один. В ней есть второе дыхание.
Дружок, их рыжий дворовый кобель, лежал точно на пороге спальни. Мордой к двери. Не ел весь день, не пил. Миска с кормом стояла нетронутой, и Виктор тогда злился, думал: ну ладно, я не ем, мне не до того, но ты-то чего? А Дружок просто лежал и дышал. И Виктор тогда наступил ему на хвост в темноте, а Дружок даже не дёрнулся, только повернул голову и посмотрел снизу вверх.
Не обиделся. Не ушёл. Просто ждал.
Виктор сел на кровати. От паркета потянуло тем ночным холодом, каким бывает дерево поздней осенью. Он сидел так с полминуты, глядя на тёмный силуэт у порога. Полоса лунного света из окна пересекала коридор наискось и ложилась Грише на загривок, и шерсть там казалась почти белой.
Гриша не капризничал. Не выпрашивал внимание. Не скулил уже. Не «бракованный». Не «запущенный». Просто напуганный. Как Дружок был напуган в ту ночь, когда увезли Галю.
Виктор наклонился и протянул руку. Пальцы коснулись проплешины на боку, и кожа там была горячей, гладкой, как нагретый на солнце камень. Гриша не дёрнулся. Только прижался чуть плотнее к полу, и хвост один раз стукнул по паркету.
Виктор убрал руку. Встал и пошёл на кухню.
* * *
Босые ступни шлёпали по линолеуму, и Гриша поднял голову, проследил за ним взглядом, но не тронулся с места. На кухне в окно светил уличный фонарь, и его жёлтый свет падал на стол, на раковину, на миску у ножки стола. Вода стояла нетронутой, и за ночь на поверхности собралась тонкая пыльная плёнка.
Виктор присел на корточки. Взял миску, вылил воду, ополоснул под краном. Розовый пластик скрипнул в пальцах. Трещина по краю зацепила подушечку большого пальца, и Виктор провёл по ней ногтем: мелкая, неглубокая, но заметная. Можно заклеить. Можно купить новую. Можно ничего не делать.
Он налил свежей воды. И вместо того чтобы поставить обратно у стола, понёс миску к порогу спальни. Поставил рядом с Гришей. Тихо, без стука, на самый край паркета.
Гриша посмотрел на миску. Потом на Виктора. Потом опустил морду к воде.
Звук лакания заполнил коридор, мокрый, частый, живой. И Виктор стоял рядом, прислонившись плечом к дверному косяку, и слушал. Он давно не слышал этого звука. Три года. С тех пор, как Дружок умер через восемь месяцев после Гали, будто они и вправду не могли друг без друга.
Гриша пил долго, жадно, и вода расплёскивалась на паркет. Виктор не вытирал. Стоял и смотрел, как пёс пьёт.
* * *
Утром свет на кухне был жёлтый и густой, осенний, какой бывает в октябре, когда солнце стоит низко и бьёт прямо в окно. Виктор поставил турку на плиту, и пока кофе поднимался, достал из холодильника масло, хлеб, нарезал два куска. Один тоньше.
Гриша сидел у порога кухни. Не заходил, но и не прятался. Левое ухо подрагивало, когда Виктор двигал нож по доске.
Виктор положил тонкий кусок хлеба с маслом в миску. Розовую, с трещиной по краю. Поставил на пол, отошёл на два шага. Потом подумал. И подошёл на один шаг ближе.
Гриша встал. Подошёл к миске. Понюхал хлеб, задержался на секунду. И стал есть, его правый бок с проплешиной вздрагивал при каждом глотке.
Виктор стоял, прислонившись к столешнице, руки скрещены на груди. Кофе на плите начал убегать, и он снял турку не глядя, привычным движением. Налил в кружку «Лучшему дедушке», отпил, обжёгся. Не поморщился.
Где-то внизу хлопнула подъездная дверь, и Гриша поднял голову, навострил уши, потом опустил обратно к миске.
– Значит так, Гриша, – сказал Виктор вслух. Пёс поднял голову.
Виктор ничего больше не добавил. Допил кофе, поставил кружку в раковину. Он вытер руки о штанину, привычка, от которой Галя его отучала двадцать лет и так и не отучила. Потом повернулся и пошёл в прихожую. Гриша проследил за ним взглядом, поднялся и пошёл следом, на расстоянии трёх шагов, не ближе. Но и не дальше.
Виктор остановился у полки, где лежала рваная тапочка.
Посмотрел на Гришу, который стоял у двери в ванную и смотрел в ответ, чуть склонив голову набок. Левый глаз, тот, что всегда прищурен, моргнул.
Виктор сунул ноги в старые ботинки, которые стояли у входа, и открыл дверь на площадку, потому что Грише нужно было на улицу. И это было первое утреннее решение, за которым шло следующее, и следующее, и ещё одно, и каждое из них, маленькое и бытовое, означало одно: в приют он сегодня не позвонит.
Спасибо, друзья, за то, что читаете, за лайки и комментарии!
Присоединяйтесь к нам в Макс https://max.ru/kotofenya
Еще интересные публикации: