Глава пятая. Опыты
Курсор мигает. Я смотрю на экран и вдруг понимаю, что до сих пор не написал о самом главном — о том дне, когда мой дар перестал быть просто умением смотреть и превратился в оружие. Это случилось в шестьдесят девятом. Мне было семнадцать.
В Тулу приехал Вольф Мессинг. Серые афиши висели на столбах, о нём говорили в очередях и пивных. «Психологические опыты», — значилось на них. Я уже тогда знал, что должен туда попасть.
Билеты раскупили в первый же день. Спекулянты просили за место на галёрке три рубля — для нас с мамой сумма огромная. Она работала на железной дороге, ворочала шпалы, приходила домой чёрная от мазута. Я знал, что под матрасом, в углу, лежат деньги. Она копила их на мою учёбу. Мне предстоял выпускной, потом Москва, институт — она хотела, чтобы я выбился в люди, и откладывала каждую копейку на первое время.
Я взял их. Не раздумывая. Пальцы дрожали, горло перехватило от стыда. Но внутри шевелилось успокоительное: «Это же мне откладывали. Значит, моё. Я верну. Когда-нибудь». Пообещал себе, что верну. Обязательно.
Три дня мы с Серёжкой дежурили у касс, мёрзли на промозглом мартовском ветру. Небо над Тулой висело низкое, серое, с рваными краями туч. Мы ждали вдруг кто-то захочет сдать билеты, не дождались. На исходе третьих суток я выкупил билет у юркого парня в драповом пальто — местного перекупщика. Отдал ему мамины три рубля, получил грязный клочок бумаги.
Зал филармонии гудел. Мессинг вышел на сцену — невысокий, со взбитой шапкой седых волос. Он находил спрятанные вещи, читал записки в запечатанных конвертах. Потом объявил массовое внушение и попросил добровольцев.
Я встал. Серёжка дёрнул меня за рукав, но я уже шёл к сцене.
Нас выстроили в ряд. Мессинг подходил к каждому, смотрел в глаза и резко взмахивал рукой: «Спать!». Люди обмякали. Настал мой черёд. От него пахло папиросами «Казбек» и валерьянкой.
— Спать, мальчик, — тихо сказал он, вглядываясь в меня.
И тут внутри что-то включилось. Я почувствовал, как между глаз натянулась тугая, горячая струна. Собрал волю в тяжёлый комок и мысленно приказал: «Сам спи. Сядь. Подчинись».
Заложило уши, в висках застучало. Мессинг резко отшатнулся, брови взлетели. Он посмотрел на меня с удивлением и жадным интересом. Ломать сопротивление при всем зале не стал, просто обошёл стороной. А когда овации стихли, незаметно шепнул:
— После концерта зайди в четвертую гримерку.
Мы проговорили весь вечер. Я сидел в тесной гримёрке, пахнущей табаком и старым деревом, а Мессинг расхаживал по комнате, иногда останавливаясь перед зеркалом. Он расспрашивал меня о бабе Поле, о случаях, когда я что-то предвидел или угадывал. Слушал внимательно, не перебивал. А потом долго объяснял, чем моя сила отличается от фокусов. Говорил о внушении, о раппорте, о том, как не переломать человеку психику неосторожным словом.
— Ты не просто наблюдательный, — сказал он под утро. — У тебя есть воля. Огромная, дикая. Но без контроля она разрушит тебя раньше, чем ты научишься её использовать.
Он написал на клочке бумаги номер и адрес знакомого администратора в Москонцерте.
— Оканчивай школу, получай аттестат — и приезжай. В Туле тебе тесно. Тут ты пропадёшь.
Когда мы вышли на улицу, уже смеркалось. Мартовский воздух был сырым, тяжёлым, с запахом оттаявшей земли и прошлогодних листьев. Над городом висел молочный туман, в котором тонули фонари. Мы прошли пешком до вокзала — Мессинг отказался от машины, сказал, что хочет подышать перед дорогой. Шли, говорили о чём то, папироса тлела в его пальцах, оставляя за нами горький шлейф.
На перроне было людно. Мессинг сел в вагон, выглянул из окна и коротко кивнул мне:
— Не теряй времени, Борис. И помни: власть над чужим разумом — это не игрушка.
Поезд тронулся, лязгнув колёсами, и скрылся в тумане. Я остался стоять, глядя вслед уходящим огням.
На перроне я увидел того самого спекулянта в драповом пальто — он крутился возле командировочных. Я подошёл к нему. Он хотел усмехнуться, но я поймал его взгляд, направил ту тугую струну между его глаз и негромко приказал:
— Отдай три рубля. Назад. Живо.
Ухмылка сползла. Глаза стали пустыми, стеклянными. Он молча полез в карман, вытащил три мятые бумажки и протянул мне. Я взял.
— Свободен.
Он тряхнул головой, дико огляделся и быстро растворился в толпе. А я стоял, сжимая в кулаке тёплые рубли. Понимал, что это не те самые купюры — те давно ушли к его другим продажам. Я не вернул мамины деньги. Я просто украл у чужого человека, убедив себя, что восстанавливаю справедливость. И это самооправдание было, наверное, страшнее самого воровства.
Но тогда я не думал об этом. Тогда я чувствовал только власть.
К бабе Поле я пришёл уже за полночь. Она сидела, зашивала старый чулок. Я вывалил на неё всё: концерт, гипноз, спекулянта, долгий разговор с Мессингом, проводы на вокзал, Москву.
Она нахмурилась, поджала губы.
— В Москву значит… К артисту этому шутовскому. Я тебя чему учила, Боря? Людей понимать, лечить их, а не ломать. Против я. Грязное это дело — чужой волей крутить.
Помолчала, глядя на меня, потом вздохнула тяжело, по-бабьи. Жесткое лицо разгладилось.
— А, ладно… Уезжай, Боря. Перерос ты наш барак. Тут тебе только спиться у станка да шпалы ворочать, как мать твоя горбатится. Парень ты башковитый. Езжай к своему Мессингу. Глядишь, человеком станешь. Про меня, старую, там, в столицах, не забудь.
Она отвернулась, пряча слезу. Я тихо вышел.
Дома, в нашей комнатушке, спала мать. За окном всё так же стучала ледяная крупа, ветер завывал в щелях. Я подошёл к кровати, просунул руку под матрас и положил три рубля — те самые, которые отнял у спекулянта. Она никогда не узнала, что они были чужими. А я впервые почувствовал, как легко обманывать не только посторонних, но и тех, кто спит рядом.
На следующий день пошёл в школу. Оставался последний месяц до аттестата. Я знал: скоро уеду навсегда. И Москва подчинится.
Курсор мигает. Я смотрю на экран и усмехаюсь. «Москва подчинится». Какой же я был дурак. Москва не подчиняется никому. Она перемалывает, выплёвывает, заставляет ползать на коленях. И я ползал. И подчинялся. И платил — не деньгами, а тем, что дороже.
Но тогда, в семнадцать лет, я был уверен в обратном. И эта уверенность, пожалуй, была моим самым сильным гипнозом. Только направленным на себя самого.
Ниже по ссылке все вышедшие на данный момент главы: