Свои чуть не подняли его на вилы. Командир летучего отряда сорвал с груди орден, надел вместо него медный образок Николая Чудотворца и отпустил бороду — иначе мужики гнали его прочь, как француза. Осень 1812-го, тыл Великой армии. Человек, наводивший ужас на наполеоновские обозы, прячется от собственного народа под мужицким кафтаном. Денис Давыдов — гусар, бретёр, любимец пирушек — учился говорить «по-простому», чтобы дожить до утра.
А ведь начиналось всё со смеха. Маленький, не выше полутора метров, с курносым носом-пуговкой, он сам над собой подшучивал злее всех. Когда юношей пришёл записываться в гвардию, дежурный офицер отказал: ростом не вышел. Давыдов добился своего — и вскоре адъютант самого Багратиона уже водил эскадроны под пулями в трёх войнах подряд: с французами, со шведами, с турками.
Идея, которую подсказала родная деревня
В августе 1812-го армия отходила к Москве. Двадцать первого числа полки встали у деревни Бородино — той самой, где Давыдов вырос. Родительский дом уже разбирали на брёвна для укреплений: через пять дней здесь будет великое сражение.
И вот что странно: глядя, как ломают его детство ради войны, Давыдов придумал войну нового типа. Он пришёл к Багратиону с дерзким планом — отпустить его с горсткой гусар и казаков в тыл к врагу. Жечь склады, резать обозы, бить отставшие колонны, исчезать. Не армия против армии — а сотня всадников против растянутой на сотни вёрст французской змеи.
Багратион дал ему полсотни гусар и восемьдесят казаков. Этого хватило, чтобы началось то, что назовут партизанским движением.
Кафтан, борода и образок вместо ордена
Первая же вылазка едва не стоила ему жизни — и не от французов.
Русские и французские гусарские мундиры в ту пору были до того похожи, что крестьяне, завидев нарядного всадника, хватались за топоры. Им было всё равно, что он кричит по-русски: барин на коне в шитом мундире для них был чужой, враг. Давыдова однажды чуть не убили свои же, приняв за неприятеля.
Тогда блестящий щёголь, гроза балов, сделал то, на что не пошёл бы ни один офицер его круга. Он снял с груди орден Святой Анны и надел вместо него простой образ Николая Угодника. Натянул казачий кафтан, отпустил бороду, перешёл на грубоватый народный говор. Только так мужики начинали ему верить — и шли за ним, и приносили вести о французах, и сами брались за вилы.
Партизан, которого боялась вся Великая армия, выглядел как мужик с дороги. В этом и была его сила.
Летучий отряд, которого нигде не было
Отряд Давыдова возникал из ниоткуда и растворялся в лесах. Вязьма, Гжатск, Ляхово, Красный — везде, где французы считали тыл безопасным, ночью вспыхивали обозы и пропадали целые роты.
Только потом поймут главное: он бил не по солдатам, а по хлебу и патронам. Голодная, безоружная армия отступает быстрее, чем разбитая. Он отнимал у Наполеона не сражения — саму возможность воевать. К зиме партизанская «дубина», как назовут её позже, гуляла по всем дорогам от Москвы до границы. А придумал её человек, который ради этого согласился перестать быть барином.
Гусар, который дал Пушкину голос
Но был и второй Давыдов — тот, что сочинял стихи прямо на привале, между двумя атаками.
Он создал особый язык — «гусарскую лирику»: дерзкую, хмельную, живую, без книжной пудры и торжественных поз. «Гусарский пир», «Бородинское поле» — ни одной фальшивой ноты, потому что писал воин, а не салонный мечтатель. И этот вольный солдатский голос услышал юный Пушкин.
Когда Пушкина спросили, как ему в ранних стихах удалось не сделаться подражателем Жуковского и Батюшкова, он ответил коротко: «Я этим обязан Денису Давыдову. Он дал мне почувствовать, что можно быть оригинальным». Великий поэт назвал учителем гусара с курносым носом — и посвятил ему строки: «Тебе, певцу, тебе, герою…»
Пятьдесят лет — и пензенская барышня
А под старость лихого партизана подкосило то, против чего нет ни сабли, ни хитрости.
В 1831 году, уже генерал-лейтенантом и отцом большого семейства, он поехал в Пензу к старому товарищу — и потерял голову от его племянницы. Евгении Золотарёвой было двадцать три, ему — пятьдесят, на двадцать семь лет больше. Три года длилась эта поздняя, мучительная любовь, и из неё родился целый «золотарёвский цикл» — лучшее, что он написал в зрелости.
Потом Евгения вышла замуж за другого. Давыдов отпустил её, вернулся к жене и детям — и больше не написал ни строчки. Перо, которое он не выпускал из рук всю жизнь, замолчало вместе с этой последней любовью.
Последнее утро
Двадцать второго апреля 1839 года, около семи утра, в своём имении Верхняя Маза под Сызранью, Денис Васильевич ушёл из жизни внезапно — сердце не выдержало. Ему было пятьдесят четыре. Гусар, переживший три войны и сотни вылазок в тыл врага, умер тихо, в постели, в деревенской глуши.
И здесь судьба провожает героя горькой иронией. Государь распорядился перенести прах партизана на Бородинское поле — к батарее Раевского, туда, где когда-то стоял разобранный на брёвна родительский дом. Давыдову прочили вечный покой на земле его детства и его славы.
Но прах так и не доехал до Бородина. Денис Давыдов остался лежать в Москве, в тихой ограде Новодевичьего монастыря, — далеко от той деревни, чьи руины когда-то подсказали ему идею, изменившую ход войны.
Человек, который ради победы спрятал лицо в бороду и стал неузнаваемым, так и не вернулся домой даже после смерти. Зато имя его вернулось ко всем нам: каждый раз, произнося слово «партизан», мы, сами того не зная, говорим о маленьком курносом гусаре, отдавшем Родине и саблю, и перо.
В ваших семьях хранится память о ком-то, кто прошёл свою войну — Отечественную, Гражданскую, Великую? Расскажите про него в одном абзаце. Соберу ваши истории — пусть имена звучат.
Читайте также
Зоя Космодемьянская: босиком по снегу четыре часа — и ни одного имени
Лиза Чайкина: 23 года, имя «Иванова» — и одно слово, выдавшее её
Шолохов: 800 рукописных страниц в 23 года — и 20 лет тишины после Нобеля