— Тогда выбирай, мам, — сказал Артём в трубку таким голосом, будто я не мать ему, а чужая женщина из ЖЭКа. — Или ты нам помогаешь, или можешь забыть, что у тебя есть сын.
Я стояла посреди кухни с тонометром на столе, недопитым чаем и квитанцией за свет в руке. За окном шумел обычный петербургский дождь, серый, липкий, с ветром, который стучал мелкими каплями по подоконнику, а у меня в голове почему-то была только одна мысль: ну вот и всё, дождалась.
Хотела сказать ему, что у меня давление опять подскочило, что я сегодня на работе чуть не упала возле архива, что мне пятьдесят шесть и у меня сил всё меньше.
Но сын не дал мне сказать.
— Другим родители квартиры покупают, — продолжил он, уже почти крича. — А ты за свою держишься, как будто мы у тебя последнюю корку хлеба забираем. У тебя две квартиры, мама. Две. А мы с ребёнком должны по съёмным углам мотаться?
— Артём, эта квартира не лишняя, — сказала я. — Я её не нашла на улице. Я на неё двадцать лет откладывала.
— Да я помню, как ты откладывала, — усмехнулся он. — Я всю школу это помню. У всех нормальные куртки были, телефоны, поездки, секции, а я ходил как оборванец, потому что мама на свою великую квартиру копила.
Я молчала.
Он ударил туда, куда умел бить лучше всего.
— Ты думаешь, я забыл, как меня в школе бомжом называли? — спросил он уже тише, но от этого ещё больнее. — Думаешь, забыл, как пацаны смеялись над моими кроссовками с рынка? Ты всё говорила: «Потерпи, сынок, потом легче будет». Вот оно, твоё потом. Квартира есть. Только почему-то опять не для меня.
— Артём, я растила тебя одна, — сказала я, чувствуя, как пересыхает во рту. — Я не могла дать тебе всё. Но я старалась.
— Ой, не начинай, — бросил он. — Все работали одинаково. Не ты одна героиня.
И сбросил.
Я тихонько заплакала.
*************
Два года назад всё начиналось совсем иначе.
Артём пришёл ко мне вечером, усталый, помятый, с пакетиком дешёвых пряников к чаю. Я сразу поняла, что пришёл не просто так, потому что сын у меня взрослый, женатый, и без причины по вечерам он обычно не заходил.
— Мам, ты только не нервничай, — сказал он, едва сняв куртку.
— Хорошее начало, — усмехнулась я. — Что случилось?
Он сел за стол, долго крутил в руках ложку, потом вздохнул.
— Нам бы пожить в твоей квартире. В той, второй. Ненадолго. Там же ремонт уже доделала?
Я немного удивилась.
— Да, доделала. В смысле — пожить?
— Ну как, в прямом. Съезжать нам придется из съемной. Хозяин поднял оплату, Лена в декрете, Мишка маленький, памперсы, питание, лекарства. Я один тяну, но не получается.
— Артём, я эту квартиру собиралась сдавать, — сказала я тихо. — Я же тебе говорила.
— Мам, ну мы же не чужие люди.
Он поднял на меня глаза, и в этих глазах я опять увидела не взрослого мужчину двадцати семи лет, а своего мальчика, которого одна растила, водила в сад, кормила, лечила. И за которого всю жизнь боялась сильнее, чем за себя.
Отец Артёма ушёл, когда сыну было три года. Сначала обещал помогать, потом стал пропадать, потом уехал куда-то в Карелию. Потом женился ещё раз, как будто и не было его в моей жизни.
Алименты приходили смешные и нерегулярные, а я в те годы жила с одним чувством: только бы сын не почувствовал, что он хуже других, потому что растет без отца.
Но он, конечно, чувствовал.
Как ни крути, жили мы небогато. То куртка на размер больше, то портфель не новый, а от соседского мальчика, то кроссовки с рынка, которые расклеивались после первой слякоти.
Я пыталась закрыть это любовью. Наверное, даже слишком пыталась. Если Артём плакал, я утешала. Если он не хотел идти в школу, я писала записку. Если он забывал форму, неслась через полгорода с работы. Если его кто-то обижал, я шла разбираться, вместо того чтобы научить его самому держать удар.
Мне казалось, что я защищаю сына от мира. А теперь я всё чаще думала, что сама приучила его: если больно, мама придёт и решит.
— Мы на пару месяцев, — сказал он тогда. — Честно. Мишку в садик отдадим, Лена выйдет на работу, и съедем.
— Лена что говорит?
— Лена плачет. Ей тоже тяжело. У неё родители в маленьком городе, сама знаешь, от них помощи никакой. Они и так там на свои пенсии живут. А здесь, в Питере, всё дорого. Ты же понимаешь.
Я понимала.
Всю жизнь я только этим и занималась, что понимала всех, кроме себя.
— На пару месяцев? — переспросила я.
— Ну максимум на полгода. Я же понимаю, что тебе тоже надо сдать её. Ты не думай, я не наглею.
Да, я на это надеялась. Вторая квартира была моей единственной надеждой выдохнуть.
Я работала бухгалтером в небольшой строительной фирме. Зарплата обычная, а нервов нужно много. То документы не сходятся, то подрядчики звонят, то директор требует отчёт «вчера», то налоговая присылает очередное письмо, от которого у меня сердце проваливалось куда-то в пятки.
Я мечтала не о Мальдивах и не о новой машине. Я всю жизнь мечтала купить вторую квартиру, сдать ее, уволиться и наконец-то просыпаться утром без мысли: «Господи, сегодня опять на работу».
Но напротив меня сидел сын.
— Мам, — сказал он мягче. — Ты же знаешь, я бы не просил, если бы совсем не прижало.
— А вы сами что планируете?
— Я подработку возьму. Лена потом выйдет в офис. Мы не собираемся у тебя на шее сидеть.
Я посмотрела на него и вспомнила, как в девятом классе он пришёл домой с разорванным рукавом куртки.
Сказал, что зацепился за забор, а потом я узнала от классной руководительницы, что мальчишки дёргали его за воротник и смеялись: «Эй, бомж, у тебя опять курта с помойки?»
Тогда он заперся в ванной и не хотел выходить. А я сидела под дверью и уговаривала:
— Артём, открой, пожалуйста. Я тебе новую куртку куплю.
— Не надо, — крикнул он тогда. — Всё равно дешёвую купишь.
Я плакала ночью в подушку, а утром пошла на работу и взяла ещё один проект на подработку. Новую куртку я купила. Недорогую, но новую. А деньги, которые хотела отложить в том месяце, не отложила.
Наверное, с того дня во мне поселилась эта вина. И Артём, сам того не понимая, всегда умел надавить на неё.
****************
Через два дня я отдала ему ключи. Артём поцеловал меня в щёку и сказал:
— Спасибо, мам. Ты нас очень выручила. Мы правда ненадолго.
Это «ненадолго» я потом слышала почти два года.
Первое время они звонили часто.
— Мам, мы шторы повесили, ничего? — спрашивал Артём.
— Какие шторы?
— Ну старые сняли, Лена сказала, что они как в поликлинике.
— Артём, это были новые шторы.
— Мам, ну не обижайся. Мы же там живём, нам должно быть уютно.
Я вздыхала и говорила:
— Ладно, живите.
Потом Лена позвонила сама.
— Татьяна Сергеевна, мы тут комод ваш на балкон вынесли. Он нам мешал.
— Какой комод?
— Ну такой, коричневый. Там какие-то ваши банки стояли и коробки.
— Лена, там мои документы были, с работы.
— Ой, я не знала. Артём сказал, что это хлам.
Я приехала в тот же вечер. Документы, к счастью, лежали в коробке, но сам комод уже стоял на балконе, прижатый детской коляской и мешками с игрушками. На кухне висели чужие полотенца, на стене в комнате была приклеена детская ростовая линейка.
— Вы перестановку сделали? — спросила я, стараясь говорить спокойно.
Лена сидела на диване с Мишей на руках и даже не встала.
— Ну а что такого? Мы же не можем жить как на складе. Ребёнку нужно пространство.
— Это не склад, Лена. Это моя квартира.
Она посмотрела на меня с лёгким удивлением, будто я сказала что-то неприличное.
— Я понимаю. Но мы потом всё вернём, как было. Не переживайте.
************
Через полгода я впервые осторожно напомнила Артёму про сроки.
— Сынок, вы говорили, что поживёте временно. Я не тороплю, но мне надо понимать, когда вы будете съезжать.
Он сразу помрачнел.
— Мам, ну ты серьёзно сейчас? У нас ребёнок только в садик на очередь встал, Лена пока не может работать. Куда мы сейчас?
— Я не говорю вам завтра освобождать квартиру. Но мне надо планировать. Я хотела эту квартиру сдать и уйти с работы.
— Потерпи ещё немного, — сказал он. — Ну правда, мам. Мы же не просто так там сидим.
— Артём, ты это говорил уже несколько раз.
— А ты что хочешь услышать? Что мы сейчас снимем за сорок тысяч убитую студию на окраине и будем там втроём сидеть? Я так уже жил, мам.
— Ты о чём?
Он усмехнулся.
— Да ни о чём. Просто вспомнил детство.
Я почувствовала, как меня снова кольнули этим.
— Не надо сейчас про детство.
— Почему не надо? Удобно, да? Когда надо было копить на квартиру, ты говорила: «Сынок, потерпи, потом всё будет». Теперь квартира есть, а я опять должен потерпеть.
— Я копила, чтобы у нас была опора в будущем. Недвижимость всегда в цене.
— У нас? — он хмыкнул. — Что-то я этой опоры не видел никогда.
Я хотела сказать, что эта опора была и для него тоже, потому что если бы со мной что-то случилось, ему не пришлось бы содержать больную мать.
Хотела объяснить, что я не прятала от него деньги, а пыталась отложить хоть какую-то подушку на будущее.
Но он уже не слушал.
— Ладно, мам, — сказал он устало. — Давай не будем больше об этом. Потерпи ещё немного.
И я опять согласилась.
**************
Потом прошёл ещё месяц. Потом ещё три. Потом почти год.
Каждый разговор начинался по-разному, а заканчивался одинаково.
— Артём, мне тяжело. Я хотела с работы уходить.
— Мам, ну ещё немного.
— Артём, я не рассчитывала, что это будет так долго.
— Мам, у нас ребёнок.
— Артём, мне нужно сдавать квартиру.
— Мам, ты что, нас на улицу выгонишь?
Стоило мне заговорить о своей квартире, он сразу доставал из "шкафа" Мишу, съём, цены, Ленин декрет, своё детство и мою совесть.
Однажды я не выдержала и сказала:
— А где ваша ответственность? Вы же взрослые люди. Вы семья.
Он обиделся мгновенно.
— Классно. То есть когда я был маленький, ты меня опекала до удушья, а теперь всё, иди сам разбирайся?
— Я тебя не опекала. Я тебя растила, как могла.
— Ты за меня всё решала, мам. А теперь удивляешься, что я не стал каким-то пробивным мужиком, который в двадцать семь купил квартиру в Петербурге.
— Не перекладывай на меня свою взрослую жизнь и свою ответственность!
— А ты не упрекай меня больше своей квартирой, из-за которой у меня детства не было!
Я замолчала. Потому что это было нечестно, больно.
— Артём, я всегда делала как лучше.
— Для кого? — спросил он. — Для себя?
После этого я положила трубку первой. А через пять минут сама перезвонила.
— Артём, прости. Я не хотела ругаться.
— Ладно, мам, — сказал он уже спокойнее. — Просто ты пойми нас тоже.
Я понимала, что ребёнок маленький. Понимала, что в Петербурге съём дорогой. Понимала, что Лене трудно, потому что её родители далеко и ничем особо не помогут.
Я всех понимала, кроме себя.
************
А потом ко мне подошла соседка Валентина Петровна.
Я встретила её возле подъезда той самой квартиры, когда приехала забрать из почтового ящика квитанции. Валентина Петровна жила этажом ниже, знала меня давно, ещё со времён ремонта.
— Таня, здравствуй, — сказала она. — А я всё хотела спросить, ты что, квартиру-то молодым подарила?
У меня даже ключ из руки чуть не выпал.
— С чего вы взяли?
— Так Леночка всем говорит. Мол, свекровь нам отдала, теперь наша. Я ещё думаю, какая ты молодец, не каждая мать так сделает.
— Она так и сказала? Что я отдала?
— Ну да. Говорит, будем потом ремонт нормальный делать, кухню менять. Я ещё спросила, а Татьяна-то как же, а она говорит: «У неё своя квартира есть, ей одной много не надо».
Я не помню, что ответила Валентине Петровне. Кажется, улыбнулась как-то глупо и сказала, что она неправильно поняла. Потом поднялась наверх и долго стояла у двери собственной квартиры, за которой смеялись мой внук, невестка и сын.
Я могла открыть дверь своим ключом. Могла войти. Но впервые мне стало неловко входить туда, где живет другая семья.
Вечером я позвонила Артёму.
— Сын, Лена соседям говорит, что я вам квартиру отдала?
Он замолчал. Это молчание было хуже любого ответа.
— Артём?
— Мам, ну мало ли что она сказала.
— То есть сказала?
— Ну она не в том смысле.
— А в каком?
— В таком, что мы там живём. Люди же спрашивают.
— Можно сказать: «Мама пустила нас пожить». Зачем говорить, что это ваша квартира?
Он раздражённо выдохнул.
— Ну всё, началось. Ты сама себя накручиваешь.
На заднем плане я услышала голос Лены:
— Артём, скажи ей нормально. Сколько можно оправдываться?
— Лена рядом? — спросила я.
— Ну рядом.
— Дай ей трубку.
Он помолчал, потом передал телефон.
— Татьяна Сергеевна, — сказала Лена таким тоном, будто уже заранее устала от моей мелочности. — Вы только не начинайте, пожалуйста. Я ничего такого не говорила.
— Валентина Петровна сказала, что вы называете квартиру своей.
— Ну а как мне говорить? Что мы у свекрови на птичьих правах живём? Мне перед людьми тоже неприятно.
— На каких птичьих правах, Лена? Я пустила вас бесплатно.
— Вот именно, пустили. Потому что вы мать. Потому что у вас сын и внук. А теперь вы каждый раз напоминаете, что это ваше, ваше, ваше.
— Потому что это моё.
— А Артём, значит, не ваш сын? — спросила она резко. — Он мне рассказывал, как вы экономили, как он донашивал чужие вещи, как его в школе унижали. Вы тогда копили, а теперь хотите, чтобы он опять по чужим углам скитался?
*****************
После этого разговора я всю ночь не спала. С одной стороны, думала: «Может, правда, я виновата? Может, я слишком много думала о будущем и мало давала сыну тогда?» С другой — вспоминала Ленину фразу: «Ей одной много не надо».
Мне одной, значит, много не надо.
А им нужно всё.
На следующий день у меня снова сильно подскочило давление. На работе перед глазами поплыли чёрные точки, я еле дошла до стула, девочки вызвали скорую. Врач спросил:
— Вы отдыхаете вообще?
Я засмеялась, хотя смешного не было.
— Иногда сплю.
— Вам надо менять режим. Иначе организм сам вас остановит, но уже таблеточками не отделаетесь. Придется в больницу лечь.
В тот день я приехала домой и впервые не стала звонить Артёму. Села, достала блокнот и посчитала, сколько могла бы получать за сдачу квартиры. Сумма выходила не огромная для Петербурга, но вместе с накоплениями и подработкой на пару часов в неделю я могла уволиться.
На следующий день я позвонила сыну.
— Артём, нам надо поговорить.
— Мам, я на работе.
— Вечером.
— Что-то срочное?
— Да.
Он приехал раздражённый. Сел на кухне, даже чай пить не стал.
— Ну что опять?
— Я хочу, чтобы вы съехали из квартиры.
Он поднял голову.
— В смысле?
— В прямом. Я даю вам три месяца, чтобы найти жильё. Я помогу с первым платежом за съём, если нужно, но квартира возвращается мне.
Он смотрел на меня так, будто я ударила его по лицу.
— Ты сейчас серьёзно?
— Да.
— Мам, ты понимаешь, что у нас ребёнок?
— Понимаю.
— Лена не работает.
— Понимаю.
— Цены видела?
— Видела.
— И ты всё равно нас выгоняешь?
Я сжала руки под столом, чтобы он не видел, как они дрожат.
— Я не выгоняю вас на улицу. Вы взрослые люди, Артём. У вас есть три месяца.
Он резко встал.
— Значит, деньги тебе важнее сына.
— Нет. Мне важна моя жизнь. Я заслужила спокойствие и отдых!
— Твое спокойствие важнее Миши?
— Не прикрывайся ребёнком.
Он даже отшатнулся.
— Ничего себе. Это ты так про внука?
— Я люблю Мишу. Но любовь к внуку не означает, что я должна до конца жизни вкалывать. У меня давление скачет, я у врача была.
Он достал телефон.
— Я сейчас Лене позвоню, пусть она услышит, какая у нас бабушка.
— Не надо устраивать спектакль.
— Спектакль? Мам, ты сама его устроила. Всю жизнь мне рассказывала, что всё ради меня, а как дошло до дела, оказалось, что ради себя.
— Не смей так говорить.
— А что, неправда? Ты копила, пока я ходил в обносках.
— Я хотела, чтобы мне в старости не пришлось просить у тебя денег.
— А я тебя просил рожать меня без отца и тащить всё одной?
На глаза выступили слёзы. Артём понял, что сказал лишнее, но не извинился. Только отвёл взгляд.
— Я не это имел в виду.
— Именно это.
— Мам…
— Я много ошибок сделала, — сказала я. — Может быть, слишком тебя жалела. Может быть, слишком опекала. Но это не значит, что я должна спасать тебя до конца своей жизни.
— То есть теперь ты меня наказываешь за то, каким сама воспитала?
— Нет, Артём. Я наконец перестаю наказывать себя.
Он замолчал.
— Красивые слова, — сказал он, наконец. — А по факту ты просто хочешь жить в своё удовольствие.
— Да, — ответила я неожиданно даже для себя. — Хочу. Хотя бы остаток жизни.
Артём усмехнулся.
— Ну живи тогда. Только без нас.
Я услышала эту фразу и поняла: вот она, точка, до которой мы всё равно бы дошли. Не сегодня, так через год. Не из-за квартиры, так из-за денег, ремонта, садика, машины или ещё чего-нибудь, что я должна была бы отдать, чтобы оставаться хорошей матерью.
— Тогда выбирай, — сказал он уже холодно. — Или ты нам помогаешь, или можешь забыть, что у тебя есть сын.
И ушел.
*************
Всю ночь я сидела на кухне. То плакала, то злилась, то опять оправдывала его. Думала: «Может, правда, уступить? Ну что мне, много надо? Доживу как-нибудь. Зато сын рядом будет, Мишу буду видеть».
Потом вдруг вспомнила, как покупала эту квартиру. Как ходила зимой в старом пуховике. Как не поехала на море, хотя врач говорил, что мне нужен отдых. Как брала дополнительные отчёты, потому что за них платили отдельно. Как после работы заходила в магазин и выбирала не то, что хочется, а то, что по акции.
Это всё было, как будто не со мной. В прошлой жизни.
**************
Утром я позвонила подруге Ирине, мне нужно было кому-нибудь выговориться.
— Я сказала им про три месяца. Ну, чтобы они съезжали потом.
— И?
— Артём сказал, что я могу забыть, что у меня есть сын.
Ирина долго молчала. Потом сказала:
— А ты ему веришь?
— В смысле?
— Ты правда думаешь, что сын, который привык жить за чужой счет, исчезнет из-за того, что мать не отдала ему квартиру? Прибежит еще опять денег просить до зарплаты.
Я заплакала.
— Ира, мне больно.
— Конечно, больно. Такое от сына услышать. Но ты права! Помни об этом.
*******************
Через неделю я поехала к ним.
Дверь открыла Лена. Увидела меня и сразу поджала губы.
— Артём дома?
— Дома. А что?
— Поговорить надо.
Я вошла в квартиру и опять почувствовала этот странный стыд, будто пришла не к себе, а в чужой дом без приглашения.
В прихожей стояла новая обувница, на месте моего зеркала висела полка, в комнате мой старый шкаф исчез, а на кухне вместо моего стола стоял другой, круглый, с детскими наклейками по краю.
— Где шкаф? — спросила я.
Лена отвела глаза.
— Мы его отдали.
— Кому отдали?
— Ну знакомым. Татьяна Сергеевна, ну он правда был страшный.
Артём вышел из комнаты.
— Мам, ты опять из-за мебели ругаешься?
— Нет. Уже не из-за мебели. Просто напоминаю. У вас есть три месяца. До первого сентября. Я помогу с залогом и первым месяцем аренды, если нужно. Но в этот день квартира должна быть освобождена.
Лена сразу начала плакать.
— Вы нас ненавидите.
— Нет.
— Ненавидите. Я же вижу. Вы с самого начала меня не приняли.
— Лена, я два года не брала с вас ни рубля.
— Так вы теперь будете этим попрекать?
— Я не попрекаю. Я напоминаю, что помощь уже была.
Артём стоял у окна и молчал.
— Сын, — сказала я ему. — Я не хочу войны. Я не хочу судов, скандалов, угроз. Я хочу, чтобы вы спокойно нашли жильё. Я не отказываюсь от Миши, не отказываюсь от тебя. Но квартиру я возвращаю себе.
Он повернулся.
— Красиво говоришь.
— Как умею.
— А по факту выгоняешь.
— Артём, я знаю, что тебе обидно. Возможно, я была неидеальной матерью, — продолжила я. — Я не смогла дать тебе отца, дорогую одежду и лёгкое детство. Но я дала тебе всё, что могла. А эту квартиру я покупала, чтобы потом не стать для тебя обузой.
Лена всхлипнула громче.
— Миша вас любит, между прочим.
— И я его люблю.
— Тогда как вы можете....?
— А вы как можете? — я впервые посмотрела прямо на неё. — Как вы можете два года жить в моей квартире, выбрасывать мои вещи, говорить соседям, что я её вам отдала, а потом ещё обвинять меня в жестокости?
Она открыла рот, но не нашлась что ответить.
В этот момент из комнаты выбежал Миша. Сонный, растрёпанный, с машинкой в руке.
— Баба, ты пришла поиграть?
Я присела перед ним и обняла.
— Я сейчас уйду, Мишенька. Но я тебя люблю.
— А ты придёшь ещё?
Я посмотрела на Артёма. Он стоял у окна и делал вид, что не слышит.
— Если мне разрешат, приду.
****************
До первого сентября они со мной почти не разговаривали.
Артём писал только по делу.
Раньше я бы бросилась оправдываться. Позвонила бы, объяснила бы, попыталась бы быть хорошей для всех. Теперь просто молчала.
В конце августа Артём написал:
«Мы нашли квартиру. Съезжаем 30-го».
Я перевела ему деньги на первый месяц, как обещала. Он ответил:
«Получил».
И всё.
***************
Когда они съехали, я приехала в квартиру одна.
Я ходила по комнатам и плакала. Не потому, что жалела о решении. Нет. Я плакала, потому что возвращать себе своё оказалось почти так же больно, как терять.
На кухонном подоконнике лежал тот самый синий брелок. Артём оставил ключи.
Квартиру я сдала через месяц. Не сразу, потому что пришлось отмывать наклейки, чинить, переклеивать кое-где обои и покупать новый шкаф вместо того, который «был страшный».
А потом началась моя новая жизнь.
С работы я ушла не резко, но спокойно. Сначала на полставки, потом совсем. В первый свободный понедельник проснулась в семь утра по привычке и долго лежала, прислушиваясь к тишине. Не надо было бежать. Не надо было открывать почту. Не надо было хвататься за таблетки перед планёркой.
Я сварила кофе и села у окна.
Телефон лежал рядом. Я всё равно ждала.
Ждала, что Артём напишет: «Мам, как ты?» Или пришлёт фото Миши. Или хотя бы спросит, не надо ли заехать.
Он не писал.
На день рождения Миши мне пришло одно сообщение. Фотография: внук в бумажной короне, торт, свечка, за спиной шарики. Под фото было написано:
«Мише 4».
Я смотрела на эту фотографию долго. Потом увеличила лицо внука, провела пальцем по экрану и заплакала.
Написала: «Поздравляю Мишу. Очень его люблю».
И положила телефон экраном вниз.
Может быть, Артём когда-нибудь поймёт, что я права, а он нет.
А может, и не поймёт. Но это уже будет его выбор. А я выбрала быть счастливой!