Я вернулась домой в обед — таблетки выпить. Врач сказал строго: каждые восемь часов, не пропускать. Вот я и поехала. Офис в двадцати минутах, можно успеть туда и обратно за час с небольшим, если не застревать в пробке у Сиреневого бульвара.
На парковке стояла машина мужа.
Я не удивилась. Олег иногда работал из дома — когда не было важных встреч, когда просто нужно было сосредоточиться. У него в кабинете стол хороший, тихо. Он говорил, что в офисе думать невозможно: коллеги ходят, кофе-машина гудит, кто-то вечно что-то обсуждает вслух.
Я открыла дверь своим ключом.
В прихожей пахло чем-то незнакомым. Духами? Нет, скорее — дезодорантом. Мужским, но не Олеговым. У него был один и тот же «Лакост» уже лет семь, я бы узнала. Это было что-то другое — слаще, тяжелее.
Я повесила пальто. Разулась. Прошла в сторону кухни за водой.
Олег вышел из гостиной очень быстро — почти выскочил — и остановился в дверях, загораживая проход. Лицо у него было странное. Он улыбнулся — именно что улыбнулся, не обрадовался, а именно улыбнулся — нервно, чуть через силу — и потянул дверь гостиной на себя. Плотно. До щелчка.
— Ты чего дома? — спросил он.
— Таблетки, — сказала я. — Мне нужна вода.
— Я принесу.
— Олег, я сама.
Он не сдвинулся с места.
Мы смотрели друг на друга секунды три. Может, четыре. Я заметила, что у него на шее — вот здесь, чуть ниже уха — красное пятно. Как от давления. Или от чего-то ещё.
— Олег, — сказала я тихо. — Отойди.
Он отошёл.
Я прошла на кухню. Налила воду из фильтра. Достала таблетки, положила на язык, запила. Поставила стакан на стойку.
За стеной было тихо. Совершенно тихо — такая особенная тишина, когда кто-то старательно не дышит.
Я взяла сумку. Пошла к выходу. Надела пальто. Обулась. Всё это я делала очень медленно, почти демонстративно медленно — не потому что хотела чего-то добиться, а просто потому что ноги плохо слушались.
— Маш, — сказал Олег за спиной. — Маша, подожди.
— Мне на работу, — сказала я.
— Это не то, что ты думаешь.
— Я ничего не думаю. Мне просто на работу.
Я вышла.
---
В машине я сидела минут десять, не заводя двигатель.
Смотрела на окна нашей квартиры — второй этаж, крайнее слева. Шторы были задёрнуты. Обычно мы их не задёргивали днём.
Я думала о том, что надо позвонить Светке. Нет — не надо. Светка начнёт советовать, начнёт спрашивать подробности, начнёт жалеть, а я сейчас не могла выдержать жалость — она разобрала бы меня на части. Я думала о том, что в офисе совещание в три, и я должна быть там, потому что без меня Громов опять перепутает цифры по второму кварталу. Я думала о красном пятне у него под ухом.
Потом перестала думать вообще.
Просто сидела и смотрела на шторы.
Телефон завибрировал. Олег. Я сбросила.
Завибрировал снова. Я выключила звук и убрала телефон в сумку.
Завела машину. Поехала.
---
На работе я была как обычно — или мне казалось, что как обычно. Громов сказал, что я хорошо выгляжу. Я сказала спасибо. На совещании я исправила его цифры, как и собиралась. После совещания выпила кофе. Ответила на письма. Около шести собралась домой — и только тогда, уже у лифта, поняла, что всё это время не чувствовала ничего, совсем ничего, как будто что-то заморозило меня изнутри с самого утра.
Лифт приехал. Я зашла.
В зеркале отражалась я — аккуратная, с укладкой, в сером пиджаке. Незнакомая женщина.
---
Когда я вошла домой, Олег сидел на кухне. Перед ним стояла чашка чая — давно остывшая, я видела это по тому, что он не держал её в руках. Просто стояла.
Он поднял голову.
— Маш.
— Ужинал? — спросила я.
— Нет.
— Я сделаю макароны.
— Маша, нам надо поговорить.
— Я знаю. — Я достала кастрюлю. Наполнила водой. Поставила на плиту. — Поговорим. Только давай сначала поедим. Я не ела с утра.
Он молчал.
Я нашинковала лук. Разогрела сковородку. Делала всё это аккуратно, методично — как будто от точности движений зависело что-то важное.
— Там была Катя, — сказал он.
Я не ответила. Помешала лук.
— Маша, это... Это было один раз. Вернее — не один, но это было давно, это уже всё, это...
— Катя Соколова? — спросила я.
Он замолчал.
— Та, с которой ты ездил на конференцию в феврале?
— Маша...
— Просто хочу понять, та ли это Катя.
— Да, — сказал он тихо. — Та.
Я кивнула. Добавила фарш. Перемешала. Вода на соседней конфорке начала закипать.
— И давно?
— С осени.
Я посчитала. Октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль, март. Полгода. Пока я лечилась, пока ездила на процедуры, пока он привозил мне чай с лимоном и говорил, что всё будет хорошо.
— Ясно, — сказала я.
— Маша, скажи что-нибудь.
— Что ты хочешь, чтобы я сказала?
— Не знаю. Всё что угодно. Только не вот так.
— Как — вот так?
— Ты смотришь в сковородку.
Я посмотрела на него. Он был бледный. Руки держал на столе — обе ладонями вниз, как будто удерживал что-то невидимое.
— Олег, — сказала я, — я сейчас не могу кричать. Физически не могу. Может быть, потом смогу, я не знаю. Но сейчас — нет.
— Я не прошу кричать.
— Ты просишь реакции.
— Я прошу... — Он запнулся. — Я не знаю, чего я прошу. Мне страшно, что ты вот так.
— Ешь, — сказала я.
Я насыпала макароны в кипяток. Посолила воду — поздно, конечно, надо было раньше, но неважно.
Мы поели в тишине. Я убрала тарелки. Он предложил помыть — я разрешила. Стояла рядом и вытирала насухо, пока он мыл. Мы делали это много лет подряд — я всегда вытирала, он всегда мыл, это было распределено как-то само собой.
Потом я ушла в спальню.
---
Ночью я не спала.
Лежала и смотрела в потолок. Олег лёг на диван в гостиной — сам, без слов, я не просила. Просто когда я вышла за водой около полуночи, увидела, что он там.
Я думала о Кате Соколовой.
Я видела её несколько раз — на корпоративах, на каком-то дне рождения. Тридцать два года, короткая стрижка, смеётся громко. Ничего особенного. Ничего такого, чего не было бы у меня, — только мне было тридцать восемь и последние полгода я была занята тем, что по утрам не могла встать из-за слабости.
Я не винила её.
Это было странно — я ждала, что буду её винить, но не винила. Может быть, потому что она ничего мне не обещала. Обещал он.
Я думала о том, что нам предстоит — разговор, скорее всего несколько разговоров, потом решения, потом всё остальное. Квартира была моя — досталась от бабушки, он это знал. Это упрощало некоторые вещи.
Я думала о том, что завтра надо будет снова выпить таблетки. В восемь утра, в четыре дня, в полночь.
Я думала о том, что в октябре, когда мне поставили диагноз и я плакала у него на плече, он уже, видимо, встречался с ней. Он гладил меня по голове и говорил: мы справимся, ты сильная, я рядом.
Рядом.
Я закрыла глаза.
---
Утром я встала в семь. Сделала себе кофе. Олег спал — или делал вид, что спит. Я не стала проверять.
Выпила таблетку. Собрала сумку. Накрасилась — аккуратно, как обычно.
Уже в дверях остановилась.
— Олег, — сказала я.
Тишина. Потом — движение на диване.
— Я слышу.
— Нам нужно поговорить. Нормально, спокойно. Не сегодня — я не готова сегодня. Но скоро.
— Да, — сказал он. — Я знаю.
— И позвони Кате. Скажи ей, что это закончилось. Я не знаю, закончилось ли это у тебя внутри, это твоё дело. Но чтобы она не появлялась в нашем доме. Никогда.
Пауза.
— Хорошо.
— Хорошо.
Я вышла.
На улице было пасмурно, моросил мелкий дождь. Я подняла воротник. Дошла до машины.
Телефон завибрировал — напоминание о таблетках в четыре дня. Я убрала его в карман.
Села за руль. Посмотрела на свои руки — они не дрожали.
Я не знала, что будет дальше. Я не знала, смогу ли простить, стоит ли пробовать, что вообще означает «пробовать» после такого. Я не знала, хочу ли злиться — и почему всё ещё не злюсь, и когда это придёт, и придёт ли вообще.
Я знала только одно: сейчас мне надо на работу. Громов снова запутается в цифрах. В три — совещание.
Я завела двигатель.
Поехала.
---
Светка позвонила сама — в обед, как всегда.
— Ну как ты? — спросила она.
— Нормально, — сказала я.
— Голос странный.
— Устала просто.
— Маш, ты точно в порядке?
Я посмотрела в окно. За стеклом был серый март — мокрые крыши, голые ветки, кто-то шёл с зонтом по тротуару.
— Нет, — сказала я. — Не в порядке. Но я расскажу потом. Не сейчас.
— Хорошо, — сказала Светка, и в голосе у неё что-то изменилось — она не стала спрашивать, просто сказала: — Я здесь. Когда будешь готова.
— Знаю, — сказала я. — Спасибо.
Я положила трубку. Допила кофе. Холодный — как обычно, я всегда забываю его допить пока горячий.
В три было совещание.
Я встала и пошла в переговорную.
---
Вечером, когда я снова вернулась домой, в квартире было тихо.
На столе стояли цветы — три белые хризантемы в стакане с водой. Я не люблю срезанные цветы, они мне всегда казались немного грустными. Олег это знал. Или забыл. Или не нашёл ничего другого.
Рядом лежала записка.
Я взяла её. Прочла.
«Маша. Я не знаю, что писать. Я облажался — это мягко сказано. Ты не заслуживала этого никогда, а последние полгода тем более. Я не прошу прощения прямо сейчас — понимаю, что это не работает так. Просто хочу, чтобы ты знала: я никуда не ухожу. Если ты попросишь — уйду. Но сам — нет».
Я сложила записку вчетверо. Положила на стол.
Подошла к окну. Постояла.
Потом пошла на кухню и поставила хризантемы на подоконник. Там им было светлее.
Не потому что простила. Не потому что решила что-то.
Просто цветы были ни при чём.
---
Следующие дни были странными.
Мы жили в одной квартире и почти не разговаривали — не потому что поссорились, а потому что слова ещё не нашлись. Олег готовил завтрак — молча ставил тарелку, молча садился напротив. Я ела. Мы читали по телефону. Это было ненормально и одновременно как-то выносимо.
Он перестал спать на диване на третью ночь.
Я не сказала ничего. Просто подвинулась.
Это тоже было странно. Я злилась — злость наконец пришла, поздно, зато пришла — злилась тихо, по ночам, лёжа рядом с ним и глядя в темноту. Но гнать его не стала. Не потому что не могла. Просто... не стала.
Может быть, потому что знала: гнев — это ещё не решение.
— Маш, — сказал он как-то ночью.
— Сплю, — сказала я.
— Нет, не спишь.
— Олег.
— Я знаю. Молчу.
Он помолчал. Потом:
— Мне очень жаль.
Я не ответила.
Слышала, как он дышит. Ровно, почти спокойно — но я знала его дыхание наизусть и слышала, что это не настоящее спокойствие.
— Я знаю, — сказала я наконец.
Это было всё, что я могла сказать в ту ночь.
Но он, кажется, понял.
---
Нормальный разговор случился через две недели.
Суббота, утро, дождь за окном — почти как тогда, в марте. Олег принёс кофе. Сел напротив. Я смотрела на него, он смотрел на меня.
— Говори, — сказала я.
Он говорил долго. Я слушала — по-настоящему слушала, не перебивала, не уходила в телефон. Это было тяжело. Несколько раз мне хотелось встать и выйти. Я не вставала.
Потом говорила я.
Я не кричала. Я рассказывала ему, что чувствовала — тогда, когда зашла домой и увидела его лицо. Когда стояла на кухне и наливала воду, а за стеной кто-то не дышал. Когда сидела в машине и смотрела на задёрнутые шторы. Когда ночью считала месяцы.
Он слушал. Не оправдывался — только один раз, машинально, и тут же остановил себя.
— Это было эгоистично, — сказал он в какой-то момент. — Я знаю, что это звучит недостаточно. Но по-другому я не могу это назвать.
— Да, — сказала я. — Эгоистично.
Мы помолчали.
— Ты хочешь, чтобы я ушёл? — спросил он.
Я думала.
Долго думала — по-настоящему, честно, без попытки угадать правильный ответ.
— Не знаю, — сказала я наконец. — Я ещё не знаю. Мне нужно время.
— Сколько?
— Не знаю. Столько, сколько нужно.
Он кивнул.
— Хорошо.
— Олег.
— Что?
— Если я скажу «уходи» — ты уйдёшь. Без споров, без «дай ещё один шанс». Уйдёшь — и всё.
— Да, — сказал он. — Обещаю.
Я посмотрела на него. На это лицо, которое знала пятнадцать лет. На руки, которые знала пятнадцать лет.
— Тогда пока — оставайся.
Он прикрыл глаза. Выдохнул.
— Спасибо, — сказал он тихо.
— Не благодари, — сказала я. — Это не подарок. Это просто... пока. Я не знаю, что будет.
— Я понимаю.
— Нет, — сказала я. — Ты не понимаешь до конца. Я сама не понимаю. Но мы посмотрим.
За окном шёл дождь.
Я взяла кофе. Он был ещё тёплый.
Мы сидели за столом и молчали — уже не той напряжённой тишиной первых дней, а другой. Не спокойной — нет, до спокойствия было далеко. Но другой.
Хризантемы на подоконнике давно завяли. Я их не выбрасывала — просто не добралась. Теперь посмотрела на них.
Встала. Взяла стакан. Вылила воду. Выбросила цветы.
Вымыла стакан. Поставила сушиться.
Вернулась к столу.
— Что будем делать сегодня? — спросил Олег.
— Не знаю, — сказала я. — Ещё не думала.
— Может, куда-нибудь выйдем?
Я посмотрела в окно. Дождь не прекращался.
— Посмотрим, — сказала я. — Если перестанет.
Он кивнул.
Мы допивали кофе.
За окном шёл дождь.
---
Прошло ещё три недели.
Мы не объявляли перемирия. Не договаривались о правилах. Просто жили — осторожно, как ходят по льду в конце марта, когда уже не знаешь, где держит.
Иногда я забывала. Не навсегда, не целиком — но на несколько минут. Он рассказывал что-то смешное за ужином, я смеялась, и только потом, секунд через десять, вспоминала. Вспоминала — и смех не исчезал, просто становился чуть другим. Это было странно и немного пугало.
Светке я рассказала всё — в ту же субботу, вечером, после нашего разговора. Мы сидели у неё на кухне, я держала кружку, она слушала. Не перебивала — это было на неё непохоже, она всегда перебивала — просто слушала.
— И что теперь? — спросила она, когда я замолчала.
— Посмотрим, — сказала я.
— Маш. — Она смотрела на меня серьёзно. — Ты точно понимаешь, что не обязана его прощать?
— Понимаю.
— Что это была не твоя вина? Что болезнь — это не...
— Света, — перебила я. — Я знаю. Правда. Я не виню себя.
Она помолчала.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Просто хотела убедиться.
— Убедилась?
— Да. — Она встала, долила мне чай. — Тогда делай как считаешь нужным. Я на твоей стороне в любом случае.
— Даже если я его прощу?
— Даже тогда. Только если он ещё раз — я лично приеду и устрою ему весёлую жизнь.
Я засмеялась. По-настоящему засмеялась — первый раз за три недели.
Светка смотрела на меня и улыбалась.
— Вот, — сказала она удовлетворённо. — Другое дело.
---
С Катей Соколовой я столкнулась случайно.
Конец апреля, торговый центр, эскалатор. Она ехала вниз, я — вверх. Мы увидели друг друга одновременно. Она стала белой — моментально, как будто кто-то выключил свет. Я смотрела на неё и думала: вот она. Живая. Короткая стрижка.
Эскалатор нёс нас в разные стороны.
Я кивнула ей — коротко, один раз, не улыбаясь.
Она кивнула в ответ. Или мне показалось.
Через десять секунд она исчезла в толпе.
Я поехала дальше — к нужному мне магазину, где собиралась купить новый чайник, потому что старый наконец сломался. Купила. Серый, со стеклянной колбой. Хороший.
Олегу я ничего не сказала про встречу. Не потому что скрывала — просто не было смысла. Это произошло — и прошло. Осталось в торговом центре, на эскалаторе, в тот момент, когда она становилась белой.
Я везла чайник домой и думала о том, что злость постепенно меняет форму. Не уходит — нет. Просто перестаёт быть острой. Становится чем-то другим — не тупым, но другим. Чем-то, с чем можно жить.
Может быть, это и есть то, что называют «прощением». Не «всё хорошо» и не «забыли». А просто — другая форма. Та же боль, но без края.
Я не была уверена. Ещё не была.
---
В мае мне сделали контрольное обследование.
Я ехала в клинику одна — Олег предложил поехать со мной, я отказала. Не из принципа — просто хотела одна. Некоторые вещи надо встречать наедине с собой, без свидетелей, даже хороших.
Врач смотрел на экран долго. Я следила за его лицом.
— Маша, — сказал он наконец, — динамика хорошая.
Я выдохнула.
— Насколько хорошая?
— Будем наблюдать. Но — хорошая. То, что делали последние полгода, не прошло зря.
Последние полгода.
Я подумала об этом — о последних полугода. О том, что в них было. Процедуры, таблетки, усталость. Его руки в темноте. Его голос: «ты справишься». Катя Соколова.
Хризантемы, которые я выбросила.
— Спасибо, — сказала я врачу.
— Вам спасибо. Вы дисциплинированный пациент.
Я усмехнулась.
Вышла на улицу. Май был настоящим — тёплым, с листьями, с запахом. Я остановилась на крыльце клиники и просто стояла несколько минут, подставив лицо солнцу.
Потом достала телефон.
Набрала Олега.
— Маш? — Он ответил сразу, с первого гудка — значит, ждал.
— Всё нормально, — сказала я. — Хорошая динамика.
Пауза. Долгая пауза.
— Маша, — сказал он, и в голосе было что-то, что я не стала слушать дальше, потому что знала, что расплачусь прямо здесь, на крыльце. — Слава богу.
— Да, — сказала я. — Я домой поеду. Ты как?
— Я дома. Приедешь — поедим вместе?
— Поедим.
Я убрала телефон.
Пошла к машине.
Солнце было сильным для мая — почти летним. Я щурилась и думала о том, что жизнь очень странная штука: держит тебя, держит — и вдруг отпускает куда-то в сторону, и ты не понимаешь, падаешь или летишь, и только потом, через время, разбираешь.
Я ещё не разобрала.
Может быть, разберу потом.
А пока — домой. Пока — поедим вместе.
Пока — вот этот май, и солнце, и то, что динамика хорошая.
Этого было достаточно.
На сегодня — достаточно.
---
Июнь пришёл незаметно.
Я вдруг поняла это в один из вечеров: смотрела в окно и увидела, что деревья уже тёмно-зелёные — не весенние, светлые, а уже летние, плотные. Когда это случилось? Апрель прошёл как в тумане, май я помнила отдельными кусками — клиника, Светка, чайник, эскалатор.
И вот — июнь.
Мы купили велосипеды. Это было Олегово предложение, неожиданное — он сказал однажды за завтраком, что давно хотел, что лето хорошее, что вот. Я подумала секунды три и сказала: давай.
Это тоже было странно — и всё же как-то правильно. Не «всё как прежде» — нет, всё как прежде не будет, я это понимала. Но что-то новое. Что-то, у чего нет ещё имени.
По выходным мы ездили в парк. Молчали или разговаривали — о чём угодно, только не о том. О кино, о книжке, которую я читала, о том, что у Светки на работе новый начальник и она уже успела с ним поссориться.
Однажды он спросил:
— Ты думаешь об этом?
Мы ехали по дорожке вдоль пруда. Я смотрела на воду.
— Думаю, — сказала я.
— Часто?
— Реже, чем раньше.
Он кивнул. Не стал ничего добавлять. Это было правильно — если бы добавил, я бы закрылась. А так — ничего. Мы ехали дальше.
Пруд блестел. Кто-то запускал детей на лодках — яркие, пластиковые, красная и синяя. Ребёнок в синей лодке махал руками берегу.
— Смотри, — сказал Олег.
— Вижу, — сказала я.
И улыбнулась — сама не заметила как.
---
Про «простила — не простила» меня спрашивала только Светка. Один раз, осторожно, в июле. Мы сидели на её балконе, пили вино, было тепло.
— Ты уж прости за вопрос, — сказала она, — но ты понимаешь, куда движетесь?
— Нет, — честно сказала я. — Не понимаю.
— И тебя это не... пугает?
Я подумала.
— Раньше пугало, — сказала я. — Очень не люблю не знать. Ты знаешь. Я всегда всё планировала — работа, отпуск, врач, всё по расписанию. А тут — не знаю.
— И?
— И ничего. — Я отпила вино. — Терплю.
Светка смотрела на меня с таким выражением, как будто хотела сказать что-то важное и не знала как.
— Маш, — сказала она наконец, — ты стала другой.
— Болезнь меняет, — сказала я просто.
— Не только это. — Она покачала головой. — Ты раньше была... не то что жёстче. Скорее — плотнее. Закрытее. А сейчас — не знаю. Как будто щель какая-то появилась. В хорошем смысле.
Я не ответила. Смотрела на соседские крыши, на антенны, на закатное небо над ними.
Может быть, она была права. Я не знала, хорошо это или плохо — эта «щель». Может быть, через неё задувает. Может быть, через неё — свет.
— Как он? — спросила Светка.
— Старается, — сказала я.
— Этого достаточно?
— Пока — да.
Мы помолчали. Допили вино. Открыли вторую бутылку.
Стемнело как-то незаметно — сначала сумерки, потом фонари, потом фиолетовое небо над городом.
— Ну и хорошо, — сказала Светка.
— Что хорошо?
— Что «пока». Значит, живёшь.
---
Тот день в марте — с таблетками, с дверью, с нервной улыбкой — я помнила хорошо.
Не то что каждую секунду, но помнила — как помнят что-то, что тебя изменило. Как помнят запах незнакомых духов в собственной прихожей. Как помнят красное пятно под ухом. Как помнят тишину за закрытой дверью.
Это было. Это не исчезло.
Но жизнь — она всё равно шла. Совещания. Таблетки. Велосипед в парке. Чайник со стеклянной колбой, который хорошо кипятил воду. Светка на балконе с вином. Ребёнок в синей лодке.
Всё это тоже было.
И то, и другое умещалось в одну жизнь — мою жизнь — без того, чтобы одно вытесняло другое. Просто всё это было вместе. Боль и май. Недоверие и велосипеды. Вопрос без ответа и «пока достаточно».
Я не знала, чем это закончится.
Может быть, мы останемся. Может быть — нет. Может быть, я проснусь однажды и пойму, что не могу больше — или что могу. Жизнь не объявляет заранее, что именно она приготовила.
Я знала только, что сегодня вечером — ужин дома. Завтра — работа. Таблетки в восемь утра.
И что динамика хорошая.
Этого пока было достаточно.
---
Август выдался жарким.
В такую жару хорошо не думать. Просто идти по улице, щуриться от солнца, зайти в магазин за мороженым, выйти — и снова идти. Мозг немного плавится и перестаёт строить схемы.
Мы поехали на озеро в начале августа — Олег, я, ещё двое знакомых, семейная пара Дима и Оля. Дима работал вместе с Олегом — давно, лет десять. Оля была хорошей: спокойной, без лишних вопросов.
Я не знала, знают ли они. Наверное, нет. Или Дима знал, но молчал — вид у него был именно такой: человек, который знает что-то и аккуратно это обходит.
На озере было хорошо.
Я лежала на берегу и смотрела в небо. Небо было синим — глубоким, августовским, без единого облака. Олег плескался в воде — он всегда любил плавать, с самого начала, это я не любила, я всегда сидела на берегу и читала. Сегодня не читала. Просто лежала.
— Ты как? — спросила Оля, устраиваясь рядом.
— Хорошо, — сказала я.
— Загораешь?
— Пытаюсь.
Она улыбнулась. Не стала ничего спрашивать — умная женщина. Я была ей благодарна.
Олег вышел из воды. Встряхнул волосами, как собака. Лёг рядом.
— Холодная? — спросила я.
— Градусов восемнадцать, — сказал он, — не больше.
— Зачем полез?
— Освежиться.
— Освежился?
— Угу.
Он лежал рядом, и от него пахло озером — водорослями, чистой водой, летом. Я смотрела в небо.
Почему-то именно тогда, в эту минуту — на берегу, в тишине, с запахом озера — что-то внутри меня чуть-чуть сдвинулось. Не «всё прошло» и не «всё прощено» — нет. Просто сдвинулось. Как будто камень, который давно лежал не там, где надо, вдруг нашёл своё место.
Я не стала анализировать — просто отметила. Запомнила.
Дима принёс пиво. Оля нарезала арбуз.
Мы ели арбуз у воды и молчали — все четверо — той хорошей летней тишиной, когда ничего не надо говорить.
Солнце шло к горизонту. Небо на западе стало розовым.
— Красиво, — сказала Оля.
— Да, — сказала я.
Олег взял мою руку. Осторожно, вопросительно — не утверждая, а спрашивая.
Я не убрала.
Мы сидели у воды, смотрели на розовое небо, и я держала его руку, и думала о том, что не знаю, что будет завтра, через месяц, через год. Что некоторые вещи не возвращаются к прежнему — и это нормально. Что новое не хуже прежнего — просто другое. Что боль — не приговор. Что можно болеть и выздоравливать одновременно — в прямом смысле и в переносном тоже.
Что динамика хорошая.
Арбуз был сладким.
Небо темнело.
Я держала его руку и думала о том, что жизнь не объясняет себя и не просит разрешения. Она просто идёт — с тем, что было, и с тем, что есть, и с тем, что ещё неизвестно.
Единственное, что можно делать, — идти с ней.
Я шла.