Плавился в зените долгий день,
Солнце дрожало в окнах слепо.
Город гудел, как ГРМ ремень,
И на подошвы жвачка плавилась нелепо.
Шипел автобус, завершая бег,
Светофорил глазом изумрудным.
Ветер был ласков, как прохлада рек.
Он нежно шелестел в аллее многолюдной.
Скамейка в парке. Пахло медуницей
И пылью. В мареве, едва дыша,
Художник-старец малевал девицу
И дворнягу рядом, мелом, неспеша.
А в небе, в раскаленной синеве,
Где воздух плавился густой рекою,
Летела нить. Как будто в кисее
Танцуя, падала она порою.
Клочок небесной пряжи, баловство,
Невидимка в радужном потоке света.
И городская жизнь не увидала в том
Ни зла, ни смысла, ни запрета.
Нить опустилась на горячий лоб
Прохожей дамы. Та её смахнула.
Нить полетела дальше, мимо толп,
Минуя кошку, что в окне зевнула.
В ней трепет. Не рутина городская.
Она была ничем. Подобна чуду.
Так началась незримая беда
Пока не ведомая люду.
Сперва одна. Потом еще десяток.
Они летели с запада, с высот,
Как семена неведомых загадок.
И не подумал город выстроить оплот.
Ложились на карнизы зданий гулких,
На самокаты и глазки дверей,
И на антенны, тумбы и шкатулки.
На парки, на газоны пустырей.
И на вуаль старушки у подъезда.
Но это всё еще была весна
Для тех, кому было не интересно.
В рабочих буднях. На работах допоздна.
Лишь дворники ворчали: «Снова сети!
Вновь паутина... Надо бы взамен
Тряпицы взять метлу». Но летний ветер
Катил их дальше. День, ночь... Снова день.
К закату остывал гранит плавленый.
И город, погружаясь в сон и лень,
Не знал, что ткется заговор нежданный.
Не знал, что солнце сменит тень.
Проснулся город. Солнечный поток
Вливался в окна, гладил занавески.
Но что-то в этом утре, видит бог,
Было не так. Неправильно и мерзко.
В прохладе ветра, в свежесте росы
Лежала тяжесть. В травах над рекою
Застряли сети. В утренней тиши
Они висели хрупкой бахромою.
На лобовых стеклах машин,
Что ночевали под открытым небом,
Раскинут саван, словно белый дым,
Сверкая перламутром. Хрупко, немо.
И дворники, ворча, смахнули прочь
С карнизов эту легкую преграду.
Никто не мог беду в том превозмочь,
Сочтя всё лишь сезонной серенадой.
Но к полдню ветер стих. И в тишине
Прозрел любой, кто вышел на работу.
Весь город, от окраины к стене
Центральной башни — скинули дремоту.
Всё бережно и туго завернулось.
Она свисала с каждого сучка,
Меж фонарей по линиям тянулась,
Покрыла парки, всё, до каждого цветка.
Площадки, на оградах и калитках —
Везде царил один и тот же вид:
Сплетенный лабиринт из белых ниток.
Она везде. Качается, висит.
И вот тогда ползучая орда
Спустилась с крыш на выцветший бульвар.
Началась первая борьба:
Задействовали каждый в городе гидрант.
Гудя сиреной, ехала беда
В лице машин, чей вид был так же странен,
Как их приказ: очистить город наш!
И люди в масках, словно партизаны,
Сдирали саван с каменных террас,
Смывали липкий шелк с витрин и входов.
Казалось, что опасность миновала нас.
Мы — победители! Не дадим прохода!
Но наступала ночь. И в темноте,
Когда усталые ложились люди,
Работал кто-то. В призрачной тиши
Тянулся шёлк из тьмы, из ниоткуда.
И с каждым утром, отступая в грязь,
Мы понимали: все наши старанья —
Лишь сизифов труд. Связь с миром прервалась.
И город всё же дал признанья:
Мы проиграли. Сеть была прочней.
Она росла быстрее, чем сгорала.
И паутинный саван с каждым днём
Тяжелел, плотнел и опадал устало.
Но тишина не вечна. В ней созрел
Истошный, первобытный крик испуга.
Страх, что копился, всё таки созрел,
Все молча поняли друг друга.
А саван просочился в дом,
Сквозь щели в окнах, с воздухом и пылью.
И город, оплетенный волокном,
Вдруг содрогнулся паникой бессильной.
Сначала шепот. Шепот по сети:
«Вы видели? На кухне... под обоями...».
«Мой сын принес из школы! Посмотри!
Оно шевелится! Их сотни! Что такое?!».
А после шепота — истошный вой сирен,
Машин, набитых стариками и детьми.
И пробка. Покидаем страшный плен
Застывший в липкой, тягучей тени.
Бежали все, кто мог еще бежать.
Кто на колесах, кто пешком по трассе.
Спешили жизнь и душу все спасать,
Оставив всё: квартиры, вещи, связи.
Бросали деньги, сбережения у дверей,
Включённый свет и недосмотренные фильмы.
Мир рушился. И с каждым днем сильней
Сжимался кокон. В нём они неисчислимы.
И светофоры гасли слепо
Под серой, вязкой пеленой.
Бежали мы из того склепа,
Оставив дом свой за спиной.
Последний танкер с топливом отчалил,
Последний поезд скрылся за тоннелем.
И ветра, что бег не замечали,
Сдували серый шелк с пустых панелей.