Alex Gaby перевел материал Итшу Диаса, испанского журналиста:
«Есть закономерность, которую французские власти упорно отказываются признавать. В 2019 году ПСЖ проиграл «Манчестер Юнайтед» — Париж взорвался: 160 задержанных, сотни актов вандализма, раненые полицейские. Власти объяснили всё разочарованием фанатов. 30 мая 2026 года ПСЖ выиграл Лигу чемпионов — и Париж снова запылал, но уже масштабнее: около 900 задержанных, 200 раненых полицейских, беспорядки в 75 городах, мародёрство в 15 населённых пунктах, сотни сожжённых автомобилей. Власти отрапортовали об «успешной полицейской операции». Остаётся гадать, что должно произойти, чтобы они сочли её провалом.
Поверхностный взгляд сведёт всё к футбольному хулиганству. Но анализ видеозаписей, репортажей и тепловых карт инцидентов рисует картину куда более неудобную для французских политиков: подавляющее большинство погромщиков — французские граждане африканского происхождения, второе или третье поколение иммигрантов, выросших в маргинальных пригородных кварталах. И главный вопрос здесь не «почему они буянят после поражения?», а «почему они буянят ещё хуже после победы?»
Как Франция сама себя загнала в угол
Иммиграционная политика Франции с конца XX века — пожалуй, самый наглядный пример для всего мира: вот чего не надо делать. С 1960-х годов страна завозила рабочих для промышленности — прежде всего из Алжира, Марокко и Туниса. Никто особо не беспокоился о том, что приезжие концентрировались в неблагополучных районах и выстраивали там параллельную культурную реальность. Провал этой модели очевиден сегодня каждому. Но важно понять механику провала.
Французские политики прошли путь от непреклонного секуляризма к столь же непреклонному мультикультурализму. Когда государство делает из секуляризма официальную гражданскую религию и при этом вытесняет из публичного пространства христианство и иудаизм, оно создаёт ценностный вакуум. Этот вакуум немедленно заполняется. Миллионы мусульманских иммигрантов, не расположенных к светской модели, заполнили его собственными культурными нормами — и государство во имя мультикультурализма не только это допустило, но и активно защищало.
Примеры культурных уступок порой выглядят анекдотически. В прошлом месяце государственное телевидение на 13 секунд размыло в прямом эфире классическую скульптуру обнажённой пары XIX века — что было расценено как очередная уступка мусульманским чувствам. Под градом насмешек канал назвал произошедшее «ошибкой». Несколько лет назад в одной из школ Иль-де-Франс разгорелся скандал из-за ренессансной картины «Диана и Актеон» на уроке рисования: ученики демонстративно ушли с урока, обвинив учителя в оскорблении ислама. Учителя в ответ объявили забастовку с требованием «вернуться к здравому смыслу».
Куда серьёзнее — ситуация с преподаванием Холокоста. Опрос IFOP 2020 года среди молодёжи 15–24 лет показал: 21% учащихся ставят под сомнение отдельные аспекты геноцида, 13% против самого факта его преподавания — считая эту тему оскорбительной для своей идентичности. 70% опрошенных согласились, что учителя испытывают «реальные трудности при преподавании Холокоста в школах пригородов». Ещё в 2004 году официальный доклад Министерства образования фиксировал нарастающую напряжённость в школах — самоцензуру учителей, случаи отрицания Холокоста, отказ учеников изучать историю религий и теорию эволюции. Следствием всего этого стали так называемые «no-go zones» — кварталы, куда полиция либо не может, либо не решается входить, где де-факто действует шариат. Провал интеграции — первое измерение краха мультикультурного эксперимента. Второе — бедность и преступность: изоляция отрезает иммигрантов от возможностей для образования и трудоустройства.
Цифры, от которых не отмахнуться
Всё это позволяет лучше понять природу насилия. Во Франции сложилась многочисленная прослойка граждан арабского и африканского происхождения, выросших в культурных пузырях, где враждебность к Западу — норма. Почти 40% африканских иммигрантов во Франции живут в бедности. К безысходности добавляется разочарование: ожидания, ради которых затевалась эмиграция, не оправдались. Пригородная жизнь предлагает безработицу, образовательный тупик, наркоторговлю и влияние радикального исламизма. В этих условиях многие — в том числе рождённые во Франции — не считают её своей родиной. Опрос IFOP прошлого года это подтверждает: 44% французских мусульман заявили, что соблюдение шариата для них важнее соблюдения французских законов. Среди молодёжи 15–24 лет — 57%. Одного этого факта было бы достаточно для серьёзного переосмысления теорий о постепенной интеграции.
Нобелевский лауреат Имре Кертес писал: «Европа вскоре рухнет под бременем своего прежнего либерализма, который оказался детским и самоубийственным. Никто больше не осмеливается говорить о расе и религии, тогда как ислам знает только язык ненависти к чужим расам и религиям». Мишель Уэльбек давно предупреждал: «Противоречие между мусульманином и атеистом куда глубже, чем между мусульманином и католиком». Умеренные европейские политики отмахивались от таких голосов, считая их авторов сумасшедшими.
Джихадизм как фоновый шум
Параллельно Франция живёт под постоянным джихадистским давлением — настолько привычным, что оно перестало быть новостью. По данным Le Figaro, с 2019 года возбуждено 429 судебных дел об исламистском терроризме. Только за последний год — более 50 новых расследований. Это без учёта дел о пропаганде терроризма, не дотягивающих до юридического порога. В марте этого года прокатилась волна проиранских нападений на еврейские учреждения — синагоги в Бельгии, Франции, Германии, Нидерландах, Великобритании. И здесь — один из самых болезненных парадоксов европейской политики. Колоссальные ресурсы были направлены на защиту мусульманских меньшинств — включая масштабные кампании вроде «Refugees Welcome». Еврейским общинам при этом уделялось несравнимо меньше внимания. Евреи, как правило, демонстрировали образцовую интеграцию, экономический вклад и не создавали никаких угроз безопасности — если не считать угроз от тех самых исламистских экстремистов, целенаправленно на них нападающих. Тем не менее европейские элиты поощряли иммиграцию с её проблемами — и почти ничего не делали для защиты евреев.
Предсказуемый хаос
Власти мобилизовали на финальный матч 22 000 полицейских — 8 000 в одном Париже. Это мало помогло: погромов стало больше, хотя и задержанных тоже прибавилось. Примечательно другое: беспорядки были полностью предсказуемы. Социальные сети накануне матча были полны видеозаписями того, как владельцы магазинов по всей Франции забивали витрины досками и закрывались досрочно. Некоторых и это не спасло — спортивный магазин Foot Locker в Гренобле разграбили даже сквозь наглухо забитые окна. Ряд парижских торговцев и вовсе выставлял товар на улицу заранее — чтобы мародёры взяли его, не ломая интерьер.
Показательно, что погромщики не выдвигают никаких политических требований. Это не протест. Это не требование справедливости. Это просто — выплеск. Сжечь Париж в день победы ПСЖ для части из них является естественным способом сублимировать эйфорию и одновременно выразить нечто более глубокое: презрение к Франции как таковой. Вряд ли те же люди вели бы себя так в Алжире — там полиция куда менее терпима, да и эффекта группового заражения не возникло бы.
Что дальше
Растущая популярность идеи «ремиграции» — ещё недавно табуированной во французском обществе — говорит о том, что терпение части граждан заканчивается. Другая часть молча принимает советы властей сидеть дома в дни футбольных триумфов. Оба ответа — радикальный и капитулянтский — существуют в одном политическом и ментальном пространстве. Это и есть выбор, который Франция сама себе оставила, провалив мультикультурный проект 1990-х и 2000-х.
Ситуация в Бельгии, Германии и Великобритании принципиально не отличается — Франция просто прошла этот путь раньше. Это и есть её невольный вклад в европейскую политическую мысль: наглядный урок, что бывает, когда государство на протяжении десятилетий отказывается требовать интеграции — и называет это толерантностью. Остальной Европе стоит прислушаться, пока не поздно».
ИЗ КОММЕНТОВ:
Несколько лет назад говорил со своим другом французом (правда он живет в Латинской Америке). Он всегда говорил - но мы же сами их когда-то завоевали. Кажется у него сейчас тоже начинает меняться отношение.
Есть, наверно, только один политически законный путь провести жесткую интеграцию - это выборы других людей и других партий на национальном И на муниципальном уровне. Вряд ли в Европе это возможно и вряд ли это приведет к празднику на еврейской улице. Даже если эти новые, но в принципе старые партии, для своего электорального успеха вначале будут заигрывать с избирателями-евреями. Когда-то еврейская элита со всей душой поддержала подобные "новые" партии в России, а потом в Германии. Чем это для неё закончилось - известно. В США все запутаннее из-за конституционного федерализма и системы частых выборов, посему в разных штатах или в конгломерате штатов возможны очень разные результаты.
Это началось задолго до… вначале завозили ткачей в Лилль и регионы текстильной промышленности из Магриба. Затем пошел Алжир с их мусульманами. Франция и Ислам имеют вековые связи, которые не так легко разрушить. И эти мусульмане не интегрированы ни в каком поколении. Ткачество приказало долго жить, люди остались без работы, и, никак не способные приспособиться к французской жизни, пустились во все тяжкие. Машины в пригородах Парижа жгут каждый год, а вместе с ними и громят все эти районы. В самом Париже целые арондисменты от 18 и выше сплошь мусульманские. И, разумеется, всякие партии, желающие победить на выборах, должны с этим считаться. Так что Франция в этом смысле «потеряна» для интеграции. Ей бы со своими желтыми жилетами разобраться. Но остальная Европа из этого выводов не сделала, что очень печально. Потому что впустить можно, выдворить нельзя. Тут начинается крик «демократия!»
Французским властям такой диагноз ставить неприятно, но жизненно необходимо. А я, как человек, который с 90-х наблюдал за этой «европейской толерантностью» из первого ряда, прокомментирую это. Без скидок на политкорректность, без оглядки на «оскорблённые чувства». Поехали.
Поражение вы перевариваете с горем пополам, а триумф для вас — сигнал к тотальному погрому.
Французские власти, конечно, всё списали на «футбольное хулиганство». Ага. Как же. Только хулиганы обычно горят желанием разбить витрину после поражения — от злости. А когда твоя команда чемпион, нормальные люди пьют пиво + обнимаются. Значит, дело не в футболе.
Диас правильно считал тепловые карты: погромщики — молодые французы африканского происхождения, второе-третье поколение. И для них сжечь Париж в день его футбольного триумфа — это не протест, это образ жизни. Это даже не ненависть к полиции. Это презрение к стране, которая их вырастила (или, точнее, не вырастила).
Как Франция сама себе вырыла яму
Иммиграционная политика Пятой республики — это, извините, учебник для будущих историков под названием «Как нельзя делать ни в коем случае». Завезли рабочих из Магриба в 60-е, засунули их в бетонные гетто, сказали «интегрируйтесь, но будьте светскими» — и успокоились. А когда выяснилось, что в гетто вырос свой, шариатский мир, — испугались и начали заигрывать. То есть вместо жёсткой интеграции — уступки. Вместо требований — извинения.
Итог: государственное ТВ размывает цензурой античную скульптуру, потому что кому‑то там в пригороде показалось оскорбительным. Учителя бастуют, потому что ученики уходят с урока рисования, где изображена мифологическая сцена. А 57% молодых мусульман заявляют: шариат для меня важнее французских законов. Это, господа, не мультикультурализм. Это капитуляция перед культурой, которая в принципе не признаёт ваших правил.
No‑go zones и парадокс еврейской общины
«Зоны, куда полиция не суётся» — это не страшилка из ультраправых памфлетов, а официально признанная реальность. И живут там не террористы, а обычные граждане Франции, которые родились в этой стране, но считают её чужой. Потому что их бабушка приехала из Алжира, и никто им никогда не объяснил, что Республика — это не просто паспорт.
Отдельная песня — евреи. Пока европейские элиты годами защищали мусульманские меньшинства от «исламофобии», еврейские школы и синагоги охраняла уже тяжёлая артиллерия. Итог: евреи, которые интегрировались и работали на экономику, оказались в той же самой опасности, от которой их никто не защитил. Потому что главная угроза для них — это те самые «дети иммигрантов», которых власти предпочитали не замечать. Круг замкнулся.
Ну и так что же дальше?
Диас прав в главном: Франция просто прошла этот путь быстрее других. Бельгия, Германия, Британия отстают на несколько лет. Идея «ремиграции», ещё недавно табуированная, теперь обсуждается в парижских салонах.
Лично я вспоминаю старый анекдот: «Что такое оптимист и пессимист? Оптимист учит французский, пессимист — арабский». Сегодня уже не смешно. Сегодня это прогноз.