Она не спала уже вторую ночь. Сон приходил короткими рывками, минут на пятнадцать, и обрывался – всегда на одном и том же: будто она забыла Веру в автобусе, а когда добралась до конечной, в автобусе было пусто и темно. Кто-то забрал Веру, но кто и куда, как теперь узнать? Марина просыпалась с колотящимся сердцем и шла проверять, дышит ли дочь. Дышала. Одеяло с единорогами сбилось в ногах, тонкая рука свесилась с кровати – Вера всегда спала в странной позе, будто падала, застыв в полёте. Марина поправила одеяло, постояла, привычно разминая затёкшую шею, и вернулась на кухню.
За окном светало. В раковине стояла немытая чашка, на стене тикали часы. Всё казалось таким привычным и мирным, но даже это не помогало Марине успокоиться: рано или поздно ей придётся сделать этот выбор. Рано или поздно.
Разговор состоялся во вторник.
– Марин, я интернат нашёл, – сказал Игорь.
Он сидел напротив, положив руки на стол – большие, с тёмными ободками под ногтями, руки человека, привыкшего к физической работе. В автосервисе он проводил по десять часов, возвращался пропахший бензином и потом, и Марина знала: он хороший человек, честный, привыкший на всё зарабатывать честным трудом. Когда они только начали встречаться, Марина честно сказала про Веру и про то, что девочка, скорее всего, никогда не будет ходить. Игорь выслушал и ответил:
– Я же не с ногами её жить собираюсь, а с тобой.
Больше они к этому не возвращались. До тех пор, пока не родилась Сонечка. Роды были сложными, и у девочки тоже были проблемы, хотя не такие серьёзные, как у Веры. Просто Сонечке было нужно больше внимания, которого Марина просто не могла ей дать, потому что все силы уходили на Веру.
– Какой интернат? – спросила Марина, хотя сразу всё поняла.
– Под Коломной. Я съездил в субботу, посмотрел. Там бассейн, массажисты, логопеды. Чисто, не похоже на больницу или что-то такое. Ей будет там хорошо. Будем забирать её на выходные. Я посчитал: мы потянем.
– Ты предлагаешь мне сдать дочь? – спросила Марина тихо.
– Я предлагаю тебе годный вариант, – ответил он без раздражения. – Посмотри на себя. Ты не спишь. Ты забываешь поесть. Вчера Сонечка спросила меня, почему мама никогда не смеётся. А ведь она действительно никогда не видела тебя счастливой.
Сонечка. Общая дочь. Пять лет, белые кудри, голос тонкий, как стебелёк. В три года она спросила: «А я тоже буду сидеть в колясочке, как Вера?». Марина тогда ответила: «Нет, ты будешь бегать быстро-быстро, у тебя здоровые ножки». Марина думала, что утешит дочь, но Сонечка расплакалась от обиды за сестру.
– При чём здесь Сонечка? – спросила Марина.
– При том. Ты всё отдаешь Вере, а Сонечка видит только твою спину. Я вижу твою спину. Ты пойми, что я так больше не могу. Мне нужна жена. А Сонечке – мама. Ты сильная, но тратишь свои силы не на то.
Первый муж, Павел, сломался через год после диагноза – начал выпивать каждый вечер, а потом и каждое утро. Марина ушла от него, когда Вере было три. «Ты сильная, ты справишься», – сказал Павел на прощание, и это прозвучало не как поддержка, а как оправдание собственной слабости.
Теперь Игорь говорил те же слова – «ты сильная» – но с другим смыслом: ты сильная, поэтому выдержишь и это. Выдержишь, что твоя дочь будет жить в интернате.
– Дай мне подумать, – сказала Марина, только чтобы потянуть время. Или она правда готова была рассмотреть этот вариант?
Игорь кивнул. Он не давил. В этом и была его стратегия – капать понемногу, как старый кран, пока Марине не будет казаться, что эти звуки навсегда поселились в её голове.
Она думала два дня. Думала, пока варила гречневую кашу и растирала Верины ноги с массажным маслом. Думала, пока сидела на скамеечке в поликлинике, ожидая очереди к неврологу. Думала, пока Сонечка рассказывала про утренник:
– Мам, я буду снежинкой, нам сказали принести белые колготки!
Марина ставила галочку: купить колготки, не забыть, хотя думала совсем о другом. Мысль о покое оказалась сладкой и стыдной, как чужая шоколадка, съеденная тайком в темноте прихожей. Даже представить сложно день, когда не надо никуда бежать. Никаких массажей, уколов, занятий. Можно выпить чай, глядя в окно. Можно погулять с Сонечкой в парке, просто так, без цели. Можно лечь спать не в час ночи, а в десять вечера.
Вере там будет лучше, убеждала себя Марина. Там профессионалы. Там такие же дети. Она не будет чувствовать себя лишней, не будет видеть, как устала мать. А на выходные – домой. Разве это не лучший вариант для всех?
На третий день она позвонила по телефону, который дал Игорь. Приятный женский голос ответил: «Да, у нас отличная программа реабилитации. Приезжайте, посмотрите, поговорим с заведующей».
– Я поеду, поговорю с ними, – сказала она Игорю вечером.
Он подошёл и обнял её сзади, положил подбородок на макушку.
– Умница, – прошептал он. – Ты всё делаешь правильно.
От его похвалы её затошнило.
В интернат они поехали вдвоём, в воскресенье. Оставили детей соседке, тёте Нине, которая за символическую плату сидела с Верой уже несколько лет, знала, как перевернуть, как покормить, как вовремя заметить приближающийся приступ. В электричке Марина смотрела в окно на проплывающие дачные участки и думала о том, что Вера никогда не видела дачи. Ничего она не видела, кроме этих четырёх стен, поликлиник и реабилитационных центров.
Интернат оказался и правда хорошим. Двухэтажное здание, свежий ремонт, пандусы, широкие двери. Пахло не больницей, а скорее санаторием. Заведующая, полная женщина с мягким лицом и цепкими глазами, вела их по коридорам, показывала палаты, кабинет ЛФК, столовую.
– У нас индивидуальный подход. Детки с сохранным интеллектом – в одной группе, с тяжёлыми нарушениями – в другой. Ваша Вера частично сохранна, я правильно поняла? Она понимает обращённую речь?
– Понимает, – сказала Марина. – Всё понимает. Только сказать не может. И ходить.
– Хорошо, – кивнула заведующая. – У нас логопед отличный, есть методики для неговорящих детей. И массажист. Руки у неё как, спастика?
– Руки – да. Ложку держит, но с трудом.
Игорь слушал, задавал вопросы про стоимость, про возможность приезжать, и Марина видела его оживление. Он уже всё решил. Он уже видел Верину пустую кровать, которую можно убрать в кладовку, и освободившуюся комнату, которую можно отдать Сонечке, чтобы у неё наконец был свой угол. Он видел Марину отдохнувшей и себя – благородным и терпеливым.
Потом они пошли смотреть жилые комнаты.
В светлой палате на четыре койки сидели дети. Двое в колясках, один на кровати с поднятыми бортиками. Девочка лет десяти, худенькая, с тёмными волосами, заплетёнными в две тугие косички, стояла у окна, держась за подоконник, и смотрела на улицу.
– А это Анечка, – сказала заведующая. – Наша старожилка. Анечка, поздоровайся с гостями.
Девочка обернулась. Лицо у неё было смышлёное, взрослое, с острым подбородком и большими серыми глазами. Она с трудом подняла руку – жест получился дёрганым, но узнаваемым: привет.
– Здравствуй, Аня, – сказала Марина.
– Ма-а... – выговорила Аня. Слова давались ей с усилием, будто она проталкивала их сквозь вязкую среду. – Ма-а-ма... се-го-дня?
– Нет, Анечка, – привычно, как в сотый раз, ответила заведующая. – Мама в субботу приедет. В субботу.
И отвернулась к гостям, продолжая рассказывать про режим дня.
Аня осталась у окна. Она ничего не сказала – может быть, и не могла бы, даже если бы очень хотела, – но Марина увидела её лицо в тот краткий миг, когда взрослые уже потеряли к ней интерес. Лицо человека, который услышал «нет» в тысячный раз и уже не удивляется, но всё равно ждёт. Каждое утро ждёт. Каждый вечер ложится спать и думает: может, завтра.
Марина знала это лицо. С таким лицом Вера встречала её, когда Марина задерживалась с работы.
– Пойдёмте, – сказала заведующая. – Я вам ещё наш бассейн покажу.
Они вышли в коридор. Игорь о чём-то спрашивал – про гидромассаж, про ортопедическую обувь, – и Марина механически кивала, но перед глазами у неё стояла Аня. Её тугие, аккуратно заплетённые, но явно чужими руками, косички. И почему-то – одежда на Ане. Чистая, опрятная, но серая какая-то, безликая. Казённая.
И Марина вдруг подумала: а плед с единорогами? Что с ним будет? Вера без него не засыпает, она пальцами перебирает ворс, успокаивается. Здесь этого не поймут. Здесь – режим. Здесь одежда по списку: носки – шесть пар, колготки – четыре, пижама – две.
Она остановилась посреди коридора.
– Марин? – Игорь обернулся.
– Я не могу, – сказала она. Голос был чужим, будто не её. – Не могу, Игорь.
Она не кричала, не плакала. Просто стояла и смотрела на мужа, а он смотрел на неё, и между ними медленно, как вода в замерзающей трубе, росло понимание.
– Мы же видели, – сказал он тихо. – Ты сама видела. Всё же нормально.
– Она здесь будет одна, – сказала Марина. – Каждый день одна. И каждый день будет ждать субботы. Ты понимаешь? Она не сможет сказать: «Мама, забери меня», – она просто будет ждать. А я...
Она замолчала. Хотела сказать: «А я больше не смогу быть собой», – но это было слишком пафосно.
– А я ей обещала, – сказала она просто. – Когда она родилась, я ей обещала. Я не помню, чтобы я это говорила, но я обещала: «Я тебя не брошу». Я не могу это нарушить.
Игорь молчал. Заведующая деликатно отошла в конец коридора. Игорь посмотрел на Марину – и в его взгляде она прочла то, чего боялась больше всего. Он не злился. Он всё понимал. Он даже, наверное, любил её в этот момент сильнее, чем раньше. Но жить с этим не мог.
– Я не справлюсь, – сказал он. – Я думал, мы вместе, а теперь... Мне тоже тяжело, Марин. И Соньку жалко. Я устал быть на вторых ролях. Я устал быть вечно виноватым за то, что хочу нормальной жизни.
– Ты не виноват, – сказала Марина. – И я не виновата. Просто так вышло.
Он кивнул. Ещё постоял, будто ждал, что она передумает. Она не передумала.
Домой они возвращались молча. Электричка была полупустая, и они сидели друг напротив друга, как посторонние, случайно оказавшиеся на одной скамейке. Марина смотрела на свои руки – сухие, с потрескавшейся от частого мытья кожей, – и думала: вот так, наверное, и кончается любовь. Не скандалом, не изменой, а тихим: «Я не справлюсь».
Игорь съехал через две недели. Снял комнату в соседнем районе, договорился забирать Сонечку по выходным. Соня не понимала, плакала, спрашивала: «Папа больше не хочет с нами жить? Из-за Веры?» – и Марина отвечала: «Нет, маленькая, папа просто устал, это бывает». Она не врала – она сама так думала.
Теперь ей приходилось больше работать. Четыре уборки вместо двух, плюс вечерние звонки на полставки в диспетчерскую службу.
Теперь Сонечка требовала внимания громче – она не понимала, куда делся папа, и цеплялась за мать. Марина разрывалась между двумя детьми и чувствовала, что никому из них не достаётся в полной мере. Вера недополучала массаж. Сонька недополучала сказку на ночь.
Иногда, поздно вечером, когда все засыпали, Марина садилась на пол у кровати Веры и просто сидела в темноте. Это было её единственное время побыть собой. Она ничего не решала, не планировала, не боялась. Просто дышала.
Однажды, в такой вот вечер, Вера не спала. Марина поняла это по дыханию – оно изменилось, стало чаще. Она наклонилась к дочери.
– Ты чего, зайка?
Вера смотрела на неё своими тёмными, всегда серьёзными глазами. Потом медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, подняла руку. Пальцы скрючены, запястье вывернуто – но она тянулась. Марина замерла. Холодные, плохо слушающиеся пальцы коснулись её щеки.
Вера её гладила. Неумело, сбивчиво, но гладила.
– Ты моя хорошая, – прошептала Марина, и слёзы покатились по щекам. – Никому не отдам. Никуда.
Вера замычала – тихо, почти музыкально. И Марина вдруг поняла: она всё знает. Знала про интернат, знала про Игоря, знала про мамины ночные сомнения. Всё понимала, как та Аня у окна. И молчала – то ли потому, что не могла сказать, то ли потому, что боялась, что её голос станет последней гирей на маминых весах.
– Прости меня, – сказала Марина, хотя не должна была. Но в ту минуту ей казалось, что просить прощения нужно именно ей, у этого ребёнка, который не ходит и не говорит, но который только что сказал ей всё, что нужно было сказать.
В коридоре скрипнула половица. Сонечка стояла в дверях – босая, в мятой футболке, и смотрела на них.
– Мам, – позвала она тихо. – Ты чего?
– Ничего, милая. Иди сюда.
Она подошла, присела рядом на корточки. Вера повернула голову к сестре и улыбнулась. Сонечка вдруг всхлипнула и уткнулась лицом в материнское плечо.
Они сидели так втроём на полу тёмной комнаты – Марина, Соня и Вера. Впереди не было ничего определённого, кроме завтрашнего дня. Завтра будет понедельник, надо везти Веру на массаж, надо покупать Соне белые колготки, надо платить за квартиру. Но это завтра. А сегодня они просто были вместе – и этого оказывалось достаточно, чтобы не сломаться.
Через месяц Игорь прислал сообщение: «Может, поговорим?»
Марина прочитала и не ответила. Не из гордости и не из обиды. Просто пока не было сил на этот разговор. Может, она позволит ему вернуться. А, может, и нет.
Она допила ромашковый чай, вымыла чашку и пошла проверять, дышит ли Вера.
Дышала. Одеяло с единорогами лежало на месте. Утро наступало медленно и неотвратимо, но Марина больше не боялась его.