Председатель МАССОЛИТа погибает на первых страницах романа. Но Булгаков не просто убил литературного чиновника. За образом Берлиоза скрываются реальные прототипы и приговор, который актуален до сих пор.
Пятница, двенадцатое мая. Закатное солнце заливает Патриаршие пруды, и два литератора усаживаются на скамейку возле липовой аллеи. Через считанные минуты один из них лишится головы.
Михаил Александрович Берлиоз. Председатель правления МАССОЛИТа, редактор толстого художественного журнала. Начитан, уверен в себе, прекрасно владеет историческим материалом. Булгаков посвящает ему первые страницы романа, а потом безжалостно отправляет под колёса трамвая. За что? И почему именно он открывает эту грандиозную историю?
Я перечитывал «Мастера и Маргариту» шесть раз за двадцать лет, и каждый раз Берлиоз открывался с новой стороны. В юности он казался просто функцией сюжета, жертвой, запускающей дьявольскую интригу. К тридцати я заметил, что Булгаков наделил его чертами вполне конкретных людей. А после сорока стало ясно: Берлиоз не случайная жертва. Он приговор.
Но обо всём по порядку.
Переходим к фамилии. Булгаков ничего не делал случайно.
Гектор Берлиоз, французский композитор XIX века, написал «Осуждение Фауста». Произведение о человеке, который продал душу дьяволу. Когда автор работает над книгой о визите Сатаны в Москву и называет одного из персонажей фамилией композитора, воспевшего гибель Фауста, совпадением это быть не может. Это ключ ко всему роману.
Что же «продал» булгаковский Берлиоз?
Не душу. Он в неё не верит. Он отдал нечто важнее: способность видеть мир за пределами утверждённых тезисов. Берлиоз прекрасно образован. Свободно оперирует историческими фактами, упоминает древних авторов и богословов. Но всё его знание мертво, потому что служит одной цели: доказать, что ничего необъяснимого в мире нет.
И Булгаков показывает это в первой же сцене. Берлиоз наставляет молодого поэта Бездомного, как правильно написать антирелигиозную поэму. Не потому что горит атеистическим убеждением. А потому что так положено. Так безопасно. Так нужно для карьеры и спокойной жизни.
Кто из реальных людей стоял за этим образом?
Литературоведы спорят об этом больше полувека, и единого мнения до сих пор нет. Но есть несколько фигур, чьи черты Булгаков явно вплёл в своего персонажа.
Первый и самый очевидный кандидат: Леопольд Авербах. Глава РАППа, Российской ассоциации пролетарских писателей. В конце двадцатых и начале тридцатых эта организация держала литературную Москву в кулаке. Авербах решал, кому печататься, а кому замолчать навсегда. Кто достоин звания «пролетарского писателя», а кого следует записать в «попутчики» или «классовые враги».
Булгаков попал в последнюю категорию.
«Дни Турбиных» сняли с репертуара. «Зойкину квартиру» закрыли. «Багровый остров» разнесли в прессе. К 1930 году у него не шла ни одна пьеса, ни один журнал не брал прозу. Булгаков написал отчаянное письмо правительству: мне не дают работать, меня уничтожают.
Авербах и его люди стояли за многими запретами. Не всегда лично, но как часть машины, перемалывающей всё нестандартное. Роман рождался именно в этой обстановке, когда автор каждый день проживал то, что позже описал в своей книге.
Похож ли Авербах на Берлиоза? Внешне нет. Авербах был жёстче и грубее. Но функция та же: человек, управляющий литературой через должность, а не через талант.
Называют и других прототипов. Михаила Кольцова, журналиста «Правды», который влиял на литературные судьбы из самого центра московской жизни. Александра Фадеева, позже возглавившего Союз писателей.
Я убеждён, что Булгаков не списывал Берлиоза с кого-то одного. Он создал собирательный портрет литературного функционера. Человека, который мог бы стать мыслителем, но выбрал стать администратором. Который мог бы думать свободно, но предпочёл думать правильно.
Вот что поражает при каждом новом прочтении: Булгаков не сделал Берлиоза злодеем.
Это принципиально. Берлиоз не критик Латунский, написавший разгромную статью на роман Мастера. Не следователь, не доносчик, не палач. Он вежлив, рассудителен, даже по-своему заботлив: волнуется за Ивана Бездомного, старается его наставлять.
Но именно это превращает его фигуру по-настоящему страшной.
Он не враг, с которым можно бороться. Он среда, в которой задыхаешься. Не запрещает, а объясняет, почему не стоит. Не кричит, а убеждает. Не угрожает, а мягко «направляет». Образованная, культурная стена, о которую разбиваются живые голоса.
Булгаков знал таких людей. И именно от них, от вежливых распорядителей культуры, пострадал сильнее, чем от откровенных хамов. Потому что хама можно возненавидеть. А с учтивым цензором ты даже не замечаешь, в какой момент тебя задушили.
В письмах друзьям он описывал эту атмосферу: литературные собрания, на которых всё решено заранее, обсуждения без настоящего спора, рецензии, написанные по шаблону. Мир Берлиоза был миром Булгакова, только увиденным с противоположной стороны.
Вы обращали внимание, как Воланд относится к Берлиозу? Не с насмешкой, как к пьянице Стёпе Лиходееву. Не с пренебрежением, как к буфетчику Сокову. С ледяным, почти хирургическим холодом. На великом балу у Сатаны голова Берлиоза превращается в чашу для вина. Это не просто наказание. Это унижение, рассчитанное на вечность.
За что же такая кара?
Берлиоз наказан не за атеизм. Воланд не миссионер и не моралист, в романе нет назидания в духе «верь, иначе пропадёшь». Берлиоз наказан за трусость мысли. За отказ допустить неизвестное. За то, что, обладая всеми инструментами познания, он добровольно сузил мир до набора утверждённых формулировок.
Когда Воланд спрашивает его о существовании Бога, Берлиоз не говорит «я не знаю». Он отвечает категорично: никакого Бога нет. И это не выстраданный вывод мыслителя. Это бюрократическая резолюция, наложенная на всё мироздание.
Булгакову, врачу по образованию, человеку с научным складом ума, была отвратительна не наука, а догма, прикрывающаяся наукой. Берлиоз использует учёность как щит от реальности. Воланд этот щит разбивает. Буквально.
Обратите внимание на деталь: Берлиоз поскальзывается на подсолнечном масле, разлитом Аннушкой. Банальная бытовая мелочь. Масло и трамвайные рельсы. Никакой мистики в механизме гибели.
Мистика в другом: смерть была предсказана.
Булгаков делает здесь жестокий писательский ход. Он убивает Берлиоза именно так, как тот понимает мир: через случайность, через физику, через быт. Но одновременно доказывает, что за бытом прячется нечто, недоступное рассудку. То самое, что Берлиоз отрицал всю жизнь.
Есть ещё один пласт, о котором говорят реже.
МАССОЛИТ. Организация, которой руководит Берлиоз. Булгаков описывает её с убийственной точностью и мрачным юмором. Чем заняты члены МАССОЛИТа? Едят в ресторане «Грибоедов». Пьют. Выбивают путёвки в Перелыгино. Стоят в очередях за жилплощадью. Обсуждают чужие дачи, завидуют чужим квартирам.
А пишут ли они?
Ни одной строчки. Ни одного черновика. Ни единого спора о тексте. Булгаков не показал ни одной сцены, где литераторы его вымышленной организации занимались бы литературой. Они потребляют, распределяют, заседают. И ничего не создают.
Берлиоз во главе этого. Управляющий фабрикой, которая ничего не производит. Директор пустоты, притворяющейся культурой.
Интересно, что аббревиатура МАССОЛИТ так и не расшифрована в романе. Учёные предлагают догадки: «Мастера социалистической литературы», «Массовая советская литература». Булгаков оставил это загадкой, и в самой нерасшифрованности прячется насмешка. Организация настолько казённая, что её название стало бессмысленным набором слогов.
В мемуарах советских литераторов я находил описания того, как работала писательская Москва тридцатых. Бесконечные собрания, голосования, резолюции. Идеологическую выверенность обсуждали часами, а сами тексты не интересовали никого. Писателей оценивали по лояльности, не по таланту. Кто произнёс нужную речь, получал дачу и путёвку. Кто промолчал или сказал лишнее, терял всё.
Булгаков наблюдал это изнутри. И вложил увиденное в Берлиоза и его контору.
Знаете, что кажется мне самым горьким в этом персонаже?
Берлиоз мог быть другим. Булгаков специально наделил его качествами, из которых мог вырасти настоящий мыслитель. Начитанность. Ум. Историческая эрудиция. Способность к сложным рассуждениям. Всё было дано.
И ничего не случилось.
Потому что для подлинной мысли нужна одна вещь, которой у Берлиоза нет: мужество сомневаться. Мужество признать, что ответа может не быть. Мужество сказать вслух: а вдруг я неправ?
Мастер обладает этим мужеством, и поэтому пишет роман о Понтии Пилате, рискуя свободой и рассудком. Маргарита обладает им, и поэтому идёт к Сатане ради любви. Даже Иван Бездомный, грубоватый и наивный, способен измениться, столкнувшись с необъяснимым.
А Берлиоз закрыт. Завершён. Запечатан для любого нового опыта. Воланд видит это сразу, с первого взгляда, и выносит вердикт ещё до конца разговора.
Вы когда-нибудь задумывались, почему роман начинается именно с него? Не с Мастера. Не с Маргариты. Не с Воланда. С литературного чиновника, который через несколько страниц погибнет и больше не вернётся как живой герой.
Берлиоз воплощает мир, в который вторгается Воланд. Мир, где всё объяснено, утверждено, разложено по полочкам. Без тайны и без чуда. Воланд приходит, и этот мир даёт трещину. А Берлиоз становится первым разломом.
И в этом есть ещё кое-что. Булгаков показал нам мир глазами Берлиоза прежде, чем уничтожить его. Мы провели с этим персонажем достаточно времени, чтобы узнать его логику и его уверенность. Когда трамвай обрывает всё, приходит осознание: уверенность была иллюзией.
Булгаков знал: начало определяет всё. И он открыл свой главный роман сценой, в которой один человек абсолютно уверен в устройстве вселенной, а другой, странный иностранец с разными глазами, понимает, что такая уверенность бывает смертельной.
Когда я думаю о Берлиозе сегодня, ненависти нет. Есть другое: тревожное узнавание. Берлиозы никуда не делись. Они по-прежнему объясняют, направляют, решают за других, что допустимо, а что нет. И по-прежнему уверены, что видят мир яснее тех, кем управляют.
Булгаков спрятал в первых главах романа предупреждение. Не бойся дьявола. Бойся человека, который уверен, что дьявола не существует. Такой человек уже не способен удивляться. А значит, не способен по-настоящему жить.
Подсолнечное масло на трамвайных путях. Случайность? Или всё было решено задолго до того, как Аннушка купила свою бутылку?