Машина Светланы стояла прямо посреди участка — там, где Ульяна обычно разворачивалась, чтобы загнать велосипед в сарай. На грядках, которые она с апреля поднимала с колен, чужие следы продавили землю. Мангал, ещё тёплый, был сдвинут с места и оброс горкой пепла. На веранде сидели незнакомые люди.
Ульяна вышла из такси и стояла у калитки, не двигаясь. Сумка тянула плечо. Неделя в командировке, поезд в пять утра, потом ещё пересадка — и вот она дома. Только дома не было.
— Уля! — Светлана выбежала навстречу с полотенцем в руках, будто только что с кухни, будто это она здесь хозяйка. — Ты раньше времени! Мы как раз убраться хотели до твоего приезда.
Ульяна молча смотрела на сестру. Потом перевела взгляд на веранду. Там сидело человек восемь — совершенно посторонних, незнакомых людей.
— Это кто?
— Ой, Антошины друзья из Саратова приехали. Ребята хорошие, ты не думай. Мы тут всего пару дней...
— Ключи, — сказала Ульяна.
Светлана моргнула:
— Что?
— Ключи от дома. Верни мне ключи прямо сейчас.
Они росли отдельно. Виделись на праздниках, перезванивались раз в полгода. Не то чтобы близкие, но всё равно родня — это что-то значило.
Дача досталась Ульяне от отца. Он строил её двадцать лет, по кирпичу, по доске — сначала фундамент, потом стены, потом крышу. Провёл воду, поставил котёл, застеклил веранду. Когда он умер, Ульяна взяла участок на себя, хотя поначалу думала продать. Но приехала по весне, прошлась по саду, где яблони уже зацветали, и поняла: не сможет.
Она работала в городе, снимала небольшую квартиру, но всё свободное время проводила здесь. Сажала овощи, красила забор, кормила кота соседки. Дом был живой — прохладный летом, тёплый зимой, с нормальными трубами и работающей печью. Таких дач в округе было немного.
В июне позвонила Светлана.
— Уль, мы тут с Антоном решились. Переезжаем к вам. Лизка поступила в ваш педагогический, и мы подумали — а чего нам там сидеть. Антон на стройку устроился, я в магазин попробую. Увидимся?
— Конечно, — сказала Ульяна. — Заходите, как устроитесь.
Они зашли в конце июля — все трое, с пирогом и бутылкой вина. Лизка, племянница, стала совсем взрослой — высокая, с косой до пояса, немного замкнутая. Антон, муж Светланы, говорил громко и много. Светлана была такой же, как в детстве: быстрая, смешливая, с привычкой перебивать на полуслове.
Они сидели на кухне до ночи. Светлана рассказывала про съёмную квартиру — крошечную, без балкона, с окном во двор-колодец.
— Темно там, сыро. Лизка говорит, депрессия от одного вида. Но дёшево, и от института близко.
— Ничего, привыкнете, — сказала Ульяна.
— А у тебя тут хорошо. — Светлана огляделась по кухне, потом — в окно, где видна была вечерняя темнота сада. — Прямо загородная жизнь.
Ульяна улыбнулась. Ей приятно было, что сестра видит это: труд, вложенный в каждый угол.
— Приезжайте как-нибудь на выходные. Воздух хороший, Лизка позанимается на свежем воздухе.
Она говорила это искренне. Не думала, что это приглашение будет воспринято как разрешение на постоянный въезд.
Они приехали через две недели — в субботу утром, с сумками. Светлана привезла курицу и картошку, Антон — уголь для мангала. Лизка взяла учебники и расположилась на веранде. Ульяна была рада. Они поели, разожгли мангал, поговорили до темноты. В воскресенье сестра сказала: «Нам бы ещё разок приехать, ладно?»
— Конечно, — сказала Ульяна.
«Ещё разок» случился через неделю. Потом через пять дней. Потом они начали приезжать каждую пятницу вечером и уезжать в воскресенье после обеда. Сначала Антон привозил что-то с собой — напитки, хлеб, иногда мясо. Потом перестал. Светлана объясняла это буднично: «Мы же налегке, у тебя всё равно всего много».
Всего много. Ульяна смотрела в холодильник и думала: откуда это ощущение, что всего много? Она покупала продукты на себя одну. На троих гостей их хватало на один вечер.
Она никогда не считала вслух. Не говорила «купи сам» или «это моё». Это казалось мелким — деньги против родства. Но деньги уходили. Газ, вода, электричество — дача потребляла больше, когда в ней жили трое взрослых. Еда исчезала за выходные. Мыло, стиральный порошок, средство для посуды — всё это заканчивалось быстрее, чем Ульяна успевала заметить.
Однажды она приехала в пятницу вечером и обнаружила, что Антон пригласил своего приятеля с женой. Приятель был шумный, жена — с накрашенными ногтями и привычкой не мыть за собой посуду. Они остались до воскресенья. Ульяна провела эти два дня в странном оцепенении — в собственном доме, среди чужих людей, улыбаясь и подкладывая еду.
— Света, — сказала она сестре в воскресенье, когда гости уехали, — я не против ваших приездов, но предупреждай, если будут чужие люди. Это всё-таки мой дом.
— Конечно-конечно, — сказала Светлана, убирая стаканы. — Ты же не обиделась? Ребята хорошие. Антону важно иметь тут знакомых, ты понимаешь.
Ульяна понимала. Она всё понимала. Но чем больше понимала, тем тяжелее становилось молчать.
В середине августа случилась командировка — неделя в другом городе, архивная работа по проекту. Ульяна засобиралась, составила список дел, попросила соседку Валентину Игнатьевну присмотреть за котом.
Накануне отъезда позвонила Светлана:
— Уль, а ключи не оставишь? Мы бы приезжали поливать. Жара же стоит, цветы завянут. И огород — у тебя же перцы, помидоры.
Ульяна посмотрела на окно. За окном стояло тяжёлое лето, а перцы действительно требовали полива каждые два дня.
— Хорошо, — сказала она. — Только огород и цветы. Больше ничего не надо.
— Конечно, что ты. Мы аккуратно.
Она отдала ключи в руки Светлане на следующее утро, у станции, торопясь на поезд. Светлана помахала вслед — радостно, по-домашнему.
Поезд шёл долго. Ульяна смотрела в окно на мелькающие поля и думала о том, что осенью нужно перебрать яблоки и сварить варенье. Что пора чинить ступеньку на крыльце. Что надо наконец купить новые шторы в спальню.
Командировка была плотная — архивы, встречи, поздние вечера за бумагами. Светлана иногда писала: «Всё хорошо, полили». Ульяна отвечала коротко. Не думала об этом.
Она вернулась на восемь дней позже, чем планировала — проект затянулся. Взяла такси от вокзала, смотрела в окно на знакомые улицы и чувствовала то тихое предвкушение возвращения, которое бывает только тогда, когда едешь домой.
Такси свернуло на её дорогу. Ульяна увидела машину Антона у калитки.
Она вышла. Открыла калитку. И остановилась.
Грядки — её грядки, которые она прополола в июне и подвязала в июле — были вытоптаны. Не все, но там, где стояли столы, земля была спрессована как асфальт. Мангал дымил. На верёвке, натянутой между яблоней и столбом, висели чужие вещи. На веранде сидело много людей — шумно, с музыкой, со стаканами.
Светлана выбежала с полотенцем. Сказала про уборку. Ульяна спросила про чужих людей.
— Антошины друзья из Саратова. Ребята хорошие.
— Сколько их здесь?
— Ну... восемь человек. Они третий день уже. Мы думали, ты не скоро.
Ульяна прошла в дом. В прихожей — чужая обувь, выстроенная вдоль стены. На кухне — гора немытой посуды. Она открыла холодильник: пусто, только соусы и остатки чего-то в кастрюле.
Потом она пошла в кладовку, где стоял большой морозильный ларь. Отец купил его, когда начал разводить кур — чтобы хранить мясо. Ульяна продолжала традицию: закупала по осени, хранила всю зиму. В ларе всегда было мясо — курица, говядина, иногда свинина.
Она открыла ларь.
На дне лежали три куриных окорочка и пакет с костями для бульона.
Ульяна стояла над пустым ларем. В голове было тихо — не злость, не обида, а что-то более холодное и точное.
Она закрыла крышку. Вернулась на веранду.
— Всем нужно собраться и уехать, — сказала она.
Незнакомые люди переглянулись. Антон встал:
— Уля, погоди, мы сейчас уберём...
— Сейчас вы собираетесь и уезжаете. У вас пятнадцать минут.
— Да ты что, — сказал кто-то из чужих. — Мы только сели.
Ульяна посмотрела на него. Долго. Он не договорил.
— Света, — сказала Ульяна, не поворачиваясь к сестре. — Ключи.
— Уля, ну подожди. Мы сейчас всё объясним, просто так получилось, мы не думали...
— Ключи от моего дома. Отдай мне ключи.
Светлана достала из кармана связку — медленно, будто не понимала, что делает. Ульяна взяла ключи и сжала их в кулаке.
Пока люди собирались — молча, с той неловкостью, которая бывает, когда праздник обрывается резко, — Ульяна сидела на ступеньках крыльца и считала.
Она никогда не считала раньше. Брезговала этим, считала мелким. Но теперь считала — аккуратно, без спешки, перебирая в памяти каждые выходные с июля по август. Еда. Газ. Электричество. Вода. То, что вынули из морозильника. Средства, которые закончились. Продукты, которые она докупала в пятницу, потому что к субботе было нечего есть.
Когда машина Антона тронулась с места, Ульяна встала и пошла в дом — записать.
Цифры получились внушительные.
За два месяца выходных и одну неделю отсутствия — две зарплаты. Ровно столько, сколько она откладывала на ремонт крыши.
Она сидела за кухонным столом долго. За окном темнело. Потом она встала, вымыла посуду, нашла в холодильнике остатки сыра, сделала чай. Поставила на зарядку телефон. Открыла окно — снаружи пахло вечерним садом, немного дымом от мангала, и где-то в яблонях возилась птица.
Телефон светился. Светлана написала: «Ты несправедливо поступила. Мы же родня».
Ульяна прочитала. Отложила телефон.
Родня. Это слово что-то значило — она верила в это. Но оно не означало, что чужие люди могут есть из её морозильника и спать в её доме без спроса. Не означало, что можно приехать, позвать саратовских друзей, сожрать всё мясо, и уехать с ощущением, что всё в порядке.
— Когда подсчитала, во сколько мне обошёлся их отдых, — сказала она вслух, и голос прозвучал в тихой кухне ровно, — я поняла, что давно должна была это сделать.
Никто не ответил. Только птица в яблонях перелетела с ветки на ветку.
Светлана звонила ещё два раза — в тот же вечер и на следующее утро. Ульяна не взяла трубку. Потом ответила коротко: разговор не нужен, всё сказано.
Лизка написала отдельно — тихо, без претензий: «Тётя Уля, извини. Я не знала про всё это». Ульяна ответила ей: «Ты ни при чём».
Осень пришла быстро. Ульяна починила ступеньку, перебрала яблоки, наварила варенья. Закупила мясо — снова наполнила ларь, закрыла крышку и подумала о том, что надо поставить калитку с кодовым замком. На всякий случай.
Светлана иногда писала — в праздники, по случаю. Ульяна отвечала. Коротко, вежливо, без тепла. Что-то между ними изменилось — не разорвалось, не сгорело, но затянулось корочкой, как бывает с ранами, которые не лечат, а просто перестают трогать.
Она не жалела о том, что потребовала ключи. Жалела только о том, что не сделала это раньше — ещё тогда, в первый раз, когда Антон привёл чужих людей и она провела два дня в оцепенении, улыбаясь в своём собственном доме.
Больше она так не улыбалась.
Яблони доцветали последним листом. Кот Валентины Игнатьевны сидел у забора и смотрел на неё с той невозмутимостью, которая бывает только у котов и у людей, которые наконец перестали объяснять очевидное.
Ульяна налила чай, вышла на веранду и села — одна, в тишине, в своём доме.