Экспозиция приурочена к 200-летию Карло Коллоди — автора «Приключений Пиноккио», на которые впоследствии ориентировался Алексей Толстой, когда писал «Золотой ключик». Выставка состоит из двух частей: историй Пиноккио и Буратино и Татьяны Толстой, недавно отметившей 75-летний юбилей. Или, если воспользоваться метафорой родственных отношений, Алексея Толстого — папы Карло — и Татьяны — Буратино. И начинается она с конца.
Комната писательницы разделена на две половины — Ленинграда и Москвы. Метафора не сложная, но убедительная. Два полюса русской истории, два текста русской культуры. Между ними как бы русский лес из тех самых берез, откуда береста и бумага,— и в конце концов, вся русская литература (по крайней мере, ее материальный носитель). На бересте первые буквы азбуки: парадигма меняет слагаемые — и смысл не сложения, а произведения, равного художественному тексту. «Смысл он вон где, в книге этой, она одна есть настоящие живая»,— как писала автор.
Пожалуй, главный собеседник в этой экспозиции — «наше все». Здесь много цитат из него, переосмысленных в постмодернистских (из блестящей бумаги) зеркалах, отражающих цитаты и аллюзии. Мир как текст — еще один привычный образ логоцентризма русской культуры.
В углу советская тумба с импортным телевизором. А в тумбе той — книги автора. А по телевизору — семейная хроника на бесконечном повторе. Что-то вроде «это было навсегда, пока не кончилось». Возможно, в этой установке телевизора на репит тоже есть размышления о том, что, как сейчас пишут в статусах «ВКонтакте», «семья на первом». Время в объективе старой камеры кажется остановившимся и словно изолированным. Может, не случайно, что телевизор стоит над книгами: страшная сила черного ящика себя еще покажет.
Напротив по диагонали — кухня за дверью. Можно увидеть «Книгу рецептов», кастрюлю и венчик для сбивания. Как ни странно, на выставке это самое запретное место в жизни советско-российской женщины и писательницы — и самое личное: попасть туда невозможно.
Москва и Ленинград как Пиноккио и Буратино. Или еще одна двойчатка: Алексей Н. Толстой больше всего любил в своем доме кабинет и гостиную: работать и пировать.
К нему, классику, на второй этаж ведет прекрасное художественное решение (конечно, из дерева): двойная история Пиноккио и Буратино со всеми их параллелями и пересечениями, а ближе к концу — с окончательным расставанием. Карло Коллоди и Толстой работали над текстом примерно так же, как деревянные человечки получались из полена (еще одно дерево отсылает к русской березе). В итоге — самые смелые фантазии об искусственном человеке в книжках и картинках до эры кино.
Сказка — ложь, да в ней намек. Почти как обычно: сказка — пространство (для) абсурда, ведь Буратино, к примеру, вешают по-настоящему, и, вероятно, маленьким читателям не просто домыслить, что деревянного человечка нельзя ни задушить, ни утопить.
Важное напоминание, что происходящее с Буратино — один огромный и прекрасный спектакль (Толстой и «Общество спектакля» Ги Дебора?), сменяющийся другим — за холстом с нарисованным котлом. Возможно, еще более сказочным, чем тот, о котором мы читали. Ведь, в отличие от Пиноккио, Буратино не осознает себя как деревянную куклу и хочет продолжать играть в блестящей итальянской комедии. На это среди прочего намекают и куклы на выставке — скорее для взрослых, чем для детей, заставляющие всерьез задуматься о границе между вымыслом и действительностью: в них не играют, играют они сами. Как и иллюстрации — классические и современные,— иногда говорящие о художниках гораздо больше, чем о тексте. Тем интереснее.
Александр Брун
К хорошему быстро привыкаете, если это Telegram-канал Weekend.Не подписываться — моветон.