В советское время стирка была целым ритуалом. Выварка на плите, синька в тазу, бельё на верёвках через весь двор. Эта история — про то, как мы с женой проживали каждый такой день.
Запах хозяйственного мыла я узнаю где угодно. В магазине, в подъезде чужого дома, в поликлинике. Любой намёк на этот резкий коричневый дух — и я снова на кухне, 1978 год, Тамбов, хрущёвка на третьем этаже. На плите гудит выварка, окна запотели до молочной белизны, а Люда стоит у раковины и трёт мою рубашку о ребристую доску так, будто эта рубашка ей лично задолжала.
Мы поженились в семьдесят пятом. Мне двадцать четыре, ей двадцать два. Квартиру дали через год — однушку с проходной кухней и ванной, в которую нормальный человек помещался только боком. Стиральной машины у нас не было. У родителей Люды стояла «Рига» — круглая, похожая на бочку с мотором. Но нам такая роскошь пока не светила.
Поэтому стирали руками.
Это сейчас звучит просто. Кинул в таз, потёр, прополоскал. А тогда это был целый процесс, расписанный почти по часам. Люда относилась к нему серьёзно, как к военной операции, и я быстро понял: либо участвуешь, либо не путайся под ногами.
Я участвовал.
Начиналось всё с вечера. Люда сортировала бельё на полу в комнате: белое отдельно, цветное отдельно, рабочее моё — совсем отдельно. Я работал на заводе, и мои вещи пахли маслом и металлом. Она морщилась, но без злости.
— Ты бы хоть робу на работе оставлял.
— Так там шкафов нет.
— А здесь что, прачечная?
Я молчал. Она была права, и мы оба это знали.
Белое замачивали на ночь. Таз оцинкованный, литров на пятнадцать, ставили прямо в ванную. Люда строгала мыло ножом — тонкими кудрявыми стружками, как будто сыр. Заливала тёплой водой и размешивала рукой, пока не появлялась мутная пена. Потом туда шли простыни, наволочки, полотенца. Всё это лежало до утра, напитываясь мыльной водой, и к рассвету ванная пахла так, что щипало глаза.
Утро субботы. Стирка.
Люда вставала в шесть, хотя могла бы спать. Я просыпался от звука — она доставала из-под ванны стиральную доску. Рифлёная, деревянная рама, жестяная середина с волнами. Доска была тёщина, ещё довоенная, и Люда дорожила ею, как фамильным серебром.
Она садилась на низкий табурет перед ванной и начинала тереть. Методично, ровно. Тёрла воротники, манжеты, пятна. Если пятно не уходило, она капала на него лимонной кислотой или тёрла содой. Иногда останавливалась, разгибала спину, выдыхала.
Я подходил.
— Давай я.
— Ты не умеешь.
— Научусь.
— Ты мне три пуговицы оторвал в прошлый раз.
Но я всё равно садился. Она вставала, шла ставить чайник, а я тёр. Получалось грубее, конечно. Руки у меня заводские, пальцы толстые. Ткань под ними не скользила, а дёргалась. Но пятна уходили.
К восьми утра кухня превращалась в прачечную. На стульях висели отжатые вещи, в тазу на полу лежала вторая порция, а на плите уже грелась выварка.
Выварка — это отдельная история.
Огромная эмалированная кастрюля, литров на тридцать. Белая, с синим ободком и скошенной крышкой. Люда ставила её на большую конфорку, наливала воды, снова строгала мыло, добавляла ложку соды и ждала, пока закипит.
Когда вода начинала бурлить, мы вместе опускали туда бельё. Простыни приходилось заталкивать деревянными щипцами — такие длинные, гладкие, специально для кипячения. Люда мешала бельё в кипятке, как кашу. Пар стоял до потолка. Капли собирались на стёклах, стекали ручейками. Обои над плитой за годы пожелтели и пошли волнами, и это тоже была примета стирки — кухня старела быстрее всей квартиры.
Кипятили минут сорок. Иногда час. Люда говорила, что только кипячение убивает всё: микробы, серость, застиранность. Я не спорил. Она была в этом деле профессором, а я — лаборантом.
Запах стоял тяжёлый. Мыльный, горячий, с каким-то чуть сладковатым привкусом от соды. Когда бельё вынимали — горячее, тяжёлое, с него лилась вода ручьями — Люда перекладывала его в таз и несла в ванную полоскать. Я помогал нести. Таз обжигал руки даже через тряпку.
Полоскание — три воды.
Первая горячая, чтобы вымыть мыло. Вторая тёплая. Третья холодная, и в неё Люда добавляла синьку. Маленький мешочек из марли, внутри — синий порошок. Она опускала его в воду, как чайный пакетик, и вода становилась голубоватой. От синьки бельё потом выглядело белее белого, как в рекламе. Только рекламы тогда не было, а бельё было.
Я спрашивал:
— А зачем синька, если уже чистое?
— Чтоб не серело.
— А без неё?
— Без неё будешь спать на серых простынях. Хочешь?
Я не хотел.
Отжимали вручную. Вдвоём. Брали простыню за концы и крутили в разные стороны. Вода текла в ванную, руки уставали, но это было даже весело. Мы стояли друг напротив друга, мокрые по локоть, и если один крутил сильнее — другого тянуло вперёд. Люда смеялась.
— Ты как трактор. Полегче!
— А ты крути нормально, а не как барышня.
Она фыркала, но крутила сильнее.
Иногда, когда отжимали пододеяльник, а он тяжёлый, мокрый, неподъёмный, я подхватывал свой конец, перебрасывал через плечо и тянул на себя. Она отпускала и говорила:
— Ну вот, опять по-своему.
А я уже нёс этот пододеяльник на балкон.
Сушили во дворе. Между двумя столбами была натянута верёвка, и каждая хозяйка знала своё место. Люда выходила с тазом, а я шёл за ней с деревянными прищепками в кармане куртки. Развешивали вместе.
Зимой бельё замерзало. Простыни стояли колом, как фанерные листы. Наволочки превращались в ледяные конверты. Мы снимали их вечером, приносили домой, и они оттаивали на спинках стульев, капая на расстеленную газету.
А весной и летом — другое дело. Бельё сохло за три часа, пахло ветром, и Люда гладила его тем же вечером. Утюг чугунный, тяжеленный, потом уже электрический появился. Она гладила и складывала стопками в шкаф, и эти стопки были ровные, как по линейке.
Я любил открывать шкаф и просто смотреть. Чистое бельё, сложенное женой. В этом было что-то надёжное.
В восемьдесят втором мы наконец купили машинку. «Малютка» — маленькая, активаторная, без отжима. Люда поставила её в ванной и первую неделю стирала в ней всё подряд, как ребёнок с новой игрушкой.
Но кипятить всё равно продолжала на плите. Машинка кипяток не давала, а Люда без кипячения белое бельё стирать отказывалась. Принципиально.
— Это не стирка, — говорила она, — это баловство.
Выварка жила на плите ещё пять лет.
Сейчас мне семьдесят три. Люды нет уже четвёртый год. В ванной стоит автомат, и я кидаю туда всё вместе — белое, цветное, своё рабочее. Он крутит, полощет, отжимает. Через час пикает, и я развешиваю бельё на складной сушилке в комнате.
Всё просто. Быстро. Удобно.
А иногда я иду в хозяйственный, и там на нижней полке лежит мыло. То самое. Коричневое, с вдавленными буквами «72%». Я беру его в руки и подношу к лицу.
Запах.
И сразу — кухня, пар до потолка, мокрая Люда у ванной, деревянные щипцы в кипятке, синька в марлевом мешочке, простыни на верёвке во дворе. И мы крутим пододеяльник в разные стороны, и она смеётся:
— Ты как трактор!
Я ставлю мыло обратно на полку. Не покупаю. Мне не нужно мыло.
Мне нужна та суббота.