В конце 50-х годов в Куйбышеве (ныне Самара) скончался старший инспектор переселенческого отдела Куйбышевского облисполкома Иван Михайлович Кораблев. Ветеран войны. Не всем было ведано, через что прошел в годы войны Иван Михайлович. В августе 1942 года Иван Михайлович Кораблёв досрочно освобожден из особого лагерного пункта близ г. Бугульмы (Татарская АССР) на строительстве аэродрома, где отбывал наказание, и направлен в действующую армию рядовым 8-й отдельной штрафной роты 48-й армии (Брянский фронт). Два ранения. В 1943 попал в окружение. В плену находился в лагерях советских военнопленных в Рурской области, где работал на угольных шахтах. В мае 1945 освобожден американскими войсками в районе г. Гю́терсло (Германия), в дальнейшем находился в распоряжении советских войск, в г. Рава-Русская (Львовская область) прошел фильтрацию и выехал на постоянное место жительство в г. Куйбышев.
Ну и практически никто не знал раннюю биографию Ивана Михайловича.
С 1922 года Иван Михайлович являлся сотрудником Особого отдела Самарского губернского отдела ГПУ. К 1935 году он уже помощник начальника Экономического отдела УГБ УНКВД Средне-Волжского края. С 1935 по 1938 он на руководящих должностях в УНКВД Ленинградской области. А в 1938 году майор госбезопасности (на тот период условно соответствовало воинскому званию комбриг РККА, генерал) Кораблев уже начальник УНКВД Винницкой области.
В ночь с 29 на 30 января 1939 года Кораблев двумя выстрелами в упор пытался покончить жизнь самоубийством, предварительно оставив два письма Сталину и Берии, но выжил.
В мае 1940 г. был арестован в больничной палате Московского института нейрохирургии, где он лечился после хирургической операции, проведенной академиком Н.И.Бурденко.
В мае 1941 г. Кораблев приговорен военным трибуналом войск НКВД Киевского округа по ст. 206-17«б» УК РСФСР (злоупотребление властью, превышение власти, бездействие власти, а также халатное отношение к службе лица начальствующего состава Рабоче-Крестьянской Красной Армии при наличии особо отягчающих обстоятельств) к высшей мере наказания...
Вот это судьба!
Иван Михайлович Кораблёв родился 25 марта 1899 года в селе Мисино Ровенской волости Холмского уезда Псковской губернии в семье крестьянина-бедняка (безземельный, существовал за счет заработка на стороне, затем стал арендатором лесных участков под разработку пашни).
Иван жил на иждивении отца до 1915 года, летом работал пастухом (по найму) и помогал отцу по плотницкому ремеслу. Окончил 3 класса приходского училища (1914 г.). По окончании училища работал кучером у помещика; рабочим на лесном складе Торгового дома Гуревича 1915-1916; подручным токаря на з-де «Новый Лесснер» (Петроград 1916-1918); давильщиком на казенном патронном заводе (Петроград 01.18-06.18).
В июне 1918 года выехал в родное село Мисино Псковской губернии и уже вместе с отцом переселился в село Понизовское Тобольского уезда Тюменской губернии. Уклонился от колчаковской мобилизации, т.к. «не был внесен в учетные книги волостного правления».
В 1919 году вступил в ВКП(б).
В 1920 году пошел на службу в Красную Армию в Тюменский караульный батальон: рядовой Тюменского караульного батальона (15.10.19-01.20); письмоводитель 651 сводно-эвакуационного госпиталя (01.20-06.20); рядовой военно-инженерного рабочего батальона (06.20-07.20); Тюменская школа политпросвещения (07.20-10.20); начальник связи Тюменского караульного батальона (10.10.20-20.10.20).
С 1921 году на службе в ВЧК.
В органах ВЧК-ОГПУ-НКВД:
- оперработник Тюменской губернской ЧК (20.11.20-12.21);
- старший делопроизводитель регистрационно-статистической части ОО 33 стрелковой дивизии (10.12.21-08.03.22);
- с 25.03.1922 – курсант 31-х Смоленских пехотных командных курсов;
- секретарь военкома 86-х Беловских пехотных курсов РККА (Брянская губерния) (06.22-20.07.22);
- помощник заведующего клубом 86-х Беловских пехотных курсов РККА (20.07.22-17.11.22);
Был откомандирован в Самару. В июне 1922 года в Самаре при Приволжском военном округе была сформирована 33-я стрелковая дивизия. Иван Михайлович Кораблёв занял должность старшего делопроизводителя Особого отдела 33 стрелковой дивизии (17.11.22-10.01.23). В 1923 году дивизия (до 1934 года имела наименование Самарская) была передислоцирована в Жиздру, с 1924 — в район г. Могилёва (БССР). Кораблёв же остался в Самаре.
- старший делопроизводитель Особого отдела Самарского губернского отдела ГПУ (10.01.23-24.03.23);
- помощник уполномоченного ОО Самарского губ. отд. ГПУ (24.03.23-01.03.24);
- уполномоченный ОО Самарского губ. отд. ГПУ (01.03.24-15.07.25);
- уполномоченный Контрразведывательного отдела Особого отдела ОГПУ Приволжского военного округа (15.07.25-28.09.25);
8 сентябре 1925 года убыл на учебу в Высшую пограничную школу ОГПУ СССР, где являлся слушателем (курсантом) курса Особого отдела (28.09.25-02.27).
По окончанию школы 18.02.1927 – прибыл в распоряжение Самарского губотдела ОГПУ и откомандирован в Вотский облотдел ОГПУ- Вотскую автономную область (ныне Удмуртия):
- уполномоченный по военным делам Вотского областного отдела ГПУ (02.27-01.03.27);
- начальник ОО-КРО Вотского областного отдела ГПУ (01.03.27-01.04.28).
Но в начале 1928 года вновь возвращается в самарское ГПУ:
- уполномоченный ЭКО (экономический отдел) Самарского губернского отдела ГПУ (15.04.28-01.07.28);
- уполномоченный ЭКО ПП ОГПУ (отдел в структуре Полномочного представительства) по Средне-Волжской области/краю (01.07.28-01.02.30);
- старший уполномоченный ЭКО ПП ОГПУ по Средне-Волжскому краю (01.02.30-01.03.30);
- врид начальника 3 отделения ЭКО ПП ОГПУ по Средне-Волжскому краю (01.03.30-15.04.31);
- начальник 1 отделения ЭКО ПП ОГПУ по Средне-Волжскому краю (15.04.31-01.04.32);
- помощник начальника ЭКО ПП ОГПУ по Средне-Волжскому краю (01.04.32-10.07.34);
- 17.09.33 награжден знаком «Почетный работник ВЧК-ГПУ (XV)»
- начальник 3 отделения ЭКО ПП ОГПУ по Средне-Волжскому краю (11.03.34-01.07.34);
- помощник начальника ЭКО УГБ УНКВД Средне-Волжского края (13.07.34-20.03.35).
В марте 1935 года Кораблёв переведен в Ленинградскую область.
После введения 22 сентября 1935 года персональных воинских званий в РККА, встал вопрос об аналогичной реформе в НКВД СССР. Первоначальным проектом предусматривалось принятие системы званий, полностью идентичной званиям армейского командного состава с добавлением слов «государственной безопасности» (от отделённого командира государственной безопасности до командарма государственной безопасности 1-го ранга), однако, командирские звания не отражали функций начальствующего состава органов госбезопасности и в конечном итоге этот проект принят не был.
Постановлением Центрального исполнительного комитета № 20 и Совета народных комиссаров СССР № 2256 от 7.10.1935 «О специальных званиях для начальствующего состава ГУГБ НКВД СССР» (объявлено приказом НКВД № 319 от 10.10.1935) для начальствующего состава Главного управления государственной безопасности НКВД были установлены специальные звания.
В 1935 году Иван Михайлович Кораблёв стал лейтенантом госбезопасности (на тот период условно соответствовало воинскому званию капитана РККА).
- начальник 6 отделения ЭКО УГБ УНКВД Ленинградской области (27.03.35-01.12.35);
- начальник 5 отделения ЭКО УГБ УНКВД Ленинградской области (01.12.35-11.36);
- 23.03.36 присвоено звание старшего лейтенанта ГБ;
- начальник 5 отделения КРО - 3 отдела УГБ УНКВД Ленинградской области (11.36-01.05.37);
- начальник 14 отделения 3 отдела УГБ УНКВД Ленинградской области (01.05.37-07.02.38);
- помощник начальника 3 отдела УГБ УНКВД Ленинградской области (01.09.37-07.02.38).
Интересен рапорт И. Кораблева Н. Ежову от 16 мая 1937 г. В нем И. Кораблев с горечью отмечает, что ряд работников Ленинградского управления НКВД получили повышение в званиях. Но автор оказался «обойденным», хотя с 1935 г. "раскрыл» множество групповых дел о шпионско-вредительских организациях в городе". Кораблев заявлял, что заслуживает продвижения по службе.
17.10.37 Кораблеву присвоено звание капитана ГБ. 19.12.37 Кораблев награжден орденом «Знак Почета».
А спустя несколько месяцев и повышение по службе...
В начале 1938 года Кораблев переведен в Винницкую область начальником УНКВД (03.03.38-14.01.39).
26 февраля и 3 марта 1938 г. Н. Ежов издал приказы о смещении всех начальников областных УНКВД в Украине. На должности назначались новые люди. Одним из них — начальником Винницкого областного УНКВД стал Иван Михайлович Кораблев
В Москве его принял Ежов. Внимание наркома СССР к новому винницкому начальнику было неслучайным. 5 марта 1938 г. Политбюро ЦК ВКП(б) рассмотрело «Вопросы НКВД по Украинской ССР». В западных областях республики установили запретную пограничную зону. В ней оказалось около трети районов Винницкой области. Политбюро ЦК ВКП(б) предусматривало выселить за пределы зоны семьи репрессируемых за шпионаж, диверсию, террор, повстанчество, бандитизм, вредительство, нелегальный переход границы и контрабандистскую деятельность; семьи лиц, в разное время бежавших за кордон; «весь политически неблагонадежный и уголовный элемент».
На встрече с Н. Ежовым И. Кораблев попросил отменить приказ о его назначении. Нарком спросил: «Почему?» Кораблев ответил, что боится — не справится с работой. Ежов успокоил: «Не может быть никаких разговоров, поезжай и разворачивай работу. Там, на Украине, гуляют в подполье целые антисоветские украинские националистические дивизии, которые созданы Любченко, Балицким, нужно ехать и громить эти отряды». В Киеве Кораблева инструктировал нарком внутренних дел Украинской ССР А. Успенский, заявивший, что «все немцы и поляки, проживающие на территории УССР, являются шпионами и диверсантами», и «75–80 % украинцев являются буржуазными националистами».
22.02.38 Кораблев награжден медалью «XX лет РККА». 26 июня 1938 года Кораблев был избран депутатом Верховного Совета УССР 1-го созыва от Монастырищенского избирательного округа Винницкой области.
15 июля 1938 года ему было присвоено звание майора ГБ (на тот период условно соответствовало воинскому званию комбриг РККА, генерал).
Кораблев позже свидетельствовал: «Все ориентировки НКВД в 1937 и 1938 гг. указывали на обширные формирования шпионских резидентур польской и германской разведок, и поэтому считалось практически, что для того, чтобы арестовать поляка, немца, для ареста лиц этой категории требуется меньше материалов, чем для ареста других национальностей, т. е. определенный национальный подход в этом вопросе, безусловно, был, и его прививали руководящие директивы НКВД СССР и НКВД УССР». Получая такие установки от чекистского руководства, Кораблев потребовал от сотрудников немедленно усилить разоблачение «украинское националистическое подполье» и ликвидировать другие «шпионско-диверсионные резидентуры».
Во второй половине 1938 г., по свидетельству И. Кораблева, опытные чекисты почувствовали очередное изменение политического курса. Одним из первых признаков стало назначение 22 августа 1938 г. первым заместителем Ежова Л. Берии. 8 сентября 1938 г. еще один первый заместитель Ежова — М. Фриновский был назначен наркомом Военно-Морского Флота СССР. Одновременно его освободили с должности начальника 1-го управления (госбезопасности) НКВД СССР.
Уже 11 сентября новому заместителю наркома Л. Берии присвоили звание комиссара госбезопасности 1-го ранга, а 29 сентября в структуре НКВД восстановили Главное управление госбезопасности под руководством Берии. В приказах НКВД СССР № 00701 и № 00702 от 23 октября 1938 г. говорилось о том, что сотрудники обязаны строго соблюдать правила следственной работы. 31 октября 1938 г. приказы были доведены до сведения личного состава на оперативном совещании Винницкого УНКВД.
Раньше всех надвигавшуюся угрозу почувствовал нарком УССР А. Успенский. 14 ноября 1938 г. он инсценировал самоубийство, оставив в своем служебном кабинете записку: «Труп ищите в реке». Н. Хрущев в мемуарах писал: «Когда после бегства Успенского я приехал в Москву, Сталин так объяснял мне, почему сбежал нарком: “Я с Вами говорил по телефону, а он подслушал. Хотя мы говорили по ВЧ и нам даже объясняют, что подслушать ВЧ нельзя, видимо, чекисты все же могут подслушивать, и он подслушал. Поэтому он и сбежал”. Это одна версия. Вторая такова. Ее тоже выдвигали Сталин и Берия. Ежов по телефону вызвал Успенского в Москву и, видимо, намекнул ему, что тот будет арестован. Тогда уже самого Ежова подозревали, что и он враг народа. Тут же начались аресты чекистов. На Украине арестовали почти всех чекистов, которые работали с Ежовым».
17 ноября 1938 г. И. Сталин и В. Молотов подписали постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия», в соответствии с которым органам НКВД и прокуратуры запрещалось проведение массовых операций по арестам и выселению, ликвидировались «тройки». Органы НКВД обязывались при производстве следствия точно соблюдать все требования уголовно-процессуальных кодексов. В этот же день И. Кораблев провел в Виннице оперативное совещание по вопросам агентурно-следственной работы.
23 ноября 1938 г. Ежов подал рапорт об отставке, который был принят, а 25 ноября НКВД СССР возглавил Берия. В этот же день в Виннице состоялось оперативное совещание УНКВД, на котором было зачитано и обсуждено постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 17 ноября 1938 г. Кораблев заявил, что 19 ноября на совещании начальников и заместителей начальников НКВД в ЦК КП(б)У «отдельные начальники управлений НКВД и их заместители несколько не поняли существа постановления и говорили несуразицу».
На совещании присутствовал областной прокурор Я. Тернивский, который входил в областную тройку, утверждавшую приговоры арестованным. Тернивский указал, что постановление от 17 ноября призывает вести с врагами «беспощадную борьбу при более совершенных методах». Прокурор утверждал: «Пробравшиеся враги народа в органы НКВД и органы прокуратуры, как в центральных аппаратах, так и на местах создавали дела на преданных людей советской власти, отводя удар от своих враждебных бандитских контрреволюционных элементов». Такие враги в области натворили немало вреда, а «упрощенное ведение следствия приводило к грубейшим нарушениям социалистических законов. У нас были случаи необоснованных арестов... Были случаи избиения арестованных».
В Виннице И. Кораблев был вынужден реагировать на приказ НКВД СССР № 00762. 1 декабря 1938 г. он издал приказ по УНКВД Винницкой области, в котором объявлял взыскания ряду сотрудников за избиения арестованных, фальсификацию протоколов допросов и недопущение прокуроров к заключенным.
26 декабря 1938 г. состоялось закрытое партсобрание УГБ НКВД УССР по Винницкой области с повесткой дня «Об ошибках и извращениях в работе Управления НКВД». Присутствовали 60 человек, в том числе секретарь Винницкого обкома Д. Бурченко. Протокол партсобрания 30 декабря отправили А. Кобулову. Тональность выступления И. Кораблева осталась прежней: коллектив управления провел большую работу «по разгрому контрреволюционного подполья всех мастей». Но были допущены ошибки, которыми пытались воспользоваться враги. Поэтому с середины марта по конец декабря 1938 г. в областном УНКВД уволили, арестовали, откомандировали по компрометирующим материалам 284 сотрудника. В областной милиции — 231 человека. Таким образом, более 500 сотрудников пострадали в ходе массовых операций, из них 72 были арестованы.
Впервые Кораблев публично заявил об избиениях арестованных: «…Имеют место случаи грубейшего нарушения советского законодательства — физические методы, примененные отдельными работниками по отношению к арестованным... Наше областное управление больно такими же болезнями, что и другие управления, о чем указано в постановлении ЦК ВКП(б) и СНК СССР».
Кораблев выступил резко против того, что созданная в соответствии с приказом № 00762 НКВД СССР от 26 ноября 1938 г. следственная группа за первую неделю работы освободила 52% арестованных после рассмотрения незаконченных следственных дел. Он утверждал, что арестованные действительно виноваты, УНКВД неправильно прекратило аресты, а сотрудники думали, «как бы не нажить себе беды». Кроме того, начальник управления настаивал на дальнейшем «очищении органов от врагов народа».
На совещании прозвучали обвинения в адрес близкого к Кораблеву А. Запутряева. Обиженный сержант государственной безопасности А. Беркут прямо сказал, что получил выговор, но его начальник — Запутряев — заставлял фальсифицировать протоколы, дописывая то, что никогда не говорили арестованные. В заключительном слове Кораблев сделал вынужденный вывод: «В тех ошибках и извращениях, которые были допущены в работе нашего управления ... виноваты мы все».
Он понимал, что в сложившихся условиях на посту начальника управления надолго не останется.
Одним из последних действий Кораблева на посту начальника УНКВД стала передача 9 января 1939 г. военному трибуналу особого совещания КОВО дела по фактам избиения сотрудниками Липовецкого райотдела НКВД Г. Злобиным и И. Колбыдюком арестованных (и к тому времени уже расстрелянных) граждан.
Вероятно, И. Кораблев попытался защитить себя, подставляя под судебное разбирательство подчиненных. Однако исполняющий обязанности наркома внутренних дел А. Кобулов не согласился с предложением И. Кораблева. Г. Злобин и И. Колбыдюк были наказаны в административном порядке — их посадили под арест на 20 суток.
Через несколько дней Кораблева сместили с должности, назначив новым начальником управления третьего секретаря Днепропетровского обкома партии Б. Шаблинского.
18 января 1939 г. Кораблев написал Берии письмо (которое не было отослано и обнаружено лишь после попытки самоубийства), в котором заявил, что «работал честно, как подобает большевику». Из письма Кораблева: «Я считаю величайшей ошибкой ту политику, которую проводит Берия по отношению к старым чекистским кадрам и считаю, что ЦК должен прекратить её. Нельзя же считать, что за те перегибы и извращения, которые допущены органами НКВД, целиком ответственны б. руководящие работники органов НКВД. Виновато центральное руководство и в первую очередь виноват ЕЖОВ, который не мог не понимать, что при таких массовых операциях требовался очень сильный контроль за местами. А делалось наоборот, местам дали полную волю, пустили на самотек, судили о работе по количеству арестованных, а не по качеству работы...». Впоследствии на письме Кораблева появилась резолюция Л.П.Берия «Как только поправится – вызвать ко мне».
28 января в письме Сталину он подчеркивал, что не понимает, за что его сняли с поста, как и практически всех начальников УНКВД. Он писал, что считает «величайшей ошибкой ту политику, которую проводит т. Берия по отношению к старым чекистским кадрам». Виноваты не они, а бывший нарком внутренних дел СССР: «Одним словом, виноват во всем т. Ежов и те сволочи, которые занимали руководящее положение на решающих участках чекистской работы, как Заковский, Успенский и подобные им, оказавшиеся врагами народа... Я умираю абсолютно честным человеком, честным коммунистом и чекистом».
30 января в 6 утра Кораблев двумя выстрелами в упор пытался покончить жизнь самоубийством, но выжил. Берии немедленно сообщили о случившемся, тот довел до ведома Сталина, а бюро Винницкого обкома партии 3 февраля осудило попытку самоубийства Кораблева как позорный антипартийный поступок. В решении, в частности, говорилось: «В процессе сдачи и активирования дел и документов УНКВД выявлено ряд серьезных недочетов, ошибок и извращений в работе УНКВД за время руководства Кораблева (незаконченных следственных дел с нарушением норм УПК 350, не разобрано актуальных заявлений трудящихся 156, запущенность в агентурной работе и т. д.)». Кораблева вывели из состава обкома партии, а после выздоровления он уехал из Винницы.
Тем не менее, невзирая на тяжелую контузию, Кораблев был переведен на должность заместителя начальника ИТЛ и строительства Архангельского целлюлозно-бумажного комбината НКВД (25.05.39-15.08.40).
По словам самого Кораблева, он планировался на должность начальника Астраханского окротдела НКВД, С.Н.Кругловым был подготовлен приказ, но его не подписал Берия.
Кораблев лишь числился на этой должности, так как всё это время проходил курс лечения в Москве.
Из заключения младшего следователя Аппарата особоуполномоченных НКВД СССР Мазура от 16.05.40: «...за необоснованные аресты и фальсификацию следственных дел арестовать и привлечь к уголовной ответственности».
Разрешение на арест Кораблева было получено и на этом основании его арестовали в Москве. 28.05.1940 г. был арестован в больничной палате Московского института нейрохирургии, где он лечился после хирургической операции, проведенной академиком Н.И.Бурденко.
По данным отдела кадров ГУЛАГ НКВД СССР, арестован 27.06.40.
5 июня Кораблева привезли в Киев. Дознание длилось больше шести месяцев. Интересно, что в ходе его 19 ноября 1940 г. были взяты свидетельские показания у Я. Тернивского. «В областном отделе НКВД, — утверждал он, — фактов извращений и нарушений социалистической законности в то время мне не было известно». 7 февраля 1941 г. нарком внутренних дел УССР И.А. Серов утвердил обвинительное заключение в отношении Кораблева и Запутряева. Указывалось, что Кораблев беспрекословно выполнял задания «впоследствии разоблаченного врага народа — Успенского в соответствии с вражеской деятельностью антисоветской заговорщицкой организации, существовавшей в органах НКВД». Кораблевым и Запутряевым производились массовые необоснованные аресты. По указанию Кораблева Шириным и Редером был введен в практику метод групповых допросов, так называемая «лаборатория». В предъявленном обвинении Кораблев полностью признал свою вину, заявив, однако, что в то время он свои действия преступными не считал. Запутряев виновным себя не признал, но признал «отдельные ошибки», допущенные им в 1938 г. 16 апреля 1941 г. нарком госбезопасности УССР П.Я. Meшик утвердил обвинительное заключение в отношении И. Кораблева, А. Запутряева, Л. Ширина.
26 апреля — 6 мая 1941 г. в здании Винницкого УНКВД состоялось заседание Военного трибунала войск НКВД Киевского военного округа по обвинению Кораблева, Запутряева, Ширина. Трибунал заслушал обвинительный приговор, а также свидетелей — бывших подследственных Б. Эпельбаума, П. Юрьева (секретарь Винницкого обкома партии) и других. Они рассказали о пытках и издевательствах со стороны сотрудников управления. Отмечалось, что на оперативных совещаниях в УНКВД начальники и отделы, которые давали наибольшее количество арестованных, назывались «ударниками». Пример отношения к людям показывал сам Успенский. На совещании в Винницком УНКВД в апреле 1938 г. он заявил, что если арестованные — старики или инвалиды, то их надо расстреливать. После получения статотчета Винницкого УНКВД о социальном положении репрессированных, в котором было много колхозников, рабочих, служащих, Успенский звонил Кораблеву и предлагал «посадить» сотрудников, которые его готовили. Отчет переделали, включив перечисленных выше людей в графу «бывшие люди».
На суде выступил бывший областной прокурор Тернивский, который постоянно подчеркивал свою непричастность к методам допросов, осуждения и в целом деятельности УНКВД. В частности, он заявил: «Не только мне, но и военному прокурору приходилось долго дожидаться в приемной, пока можно было попасть к Кораблеву. При этом создавалось впечатление, что от нас все облекают в тайну, не доверяют нам, так как при входе старались даже скрыть от нас лежавшие на столе бумаги».
Выступавший на суде Кораблев виновным себя не признал, Запутряев и Ширин вину признали частично. Кораблев заявил, что установки Ежова и Успенского сводились к одному: «Сажай и сажай». Он воспринимал их как установки ЦК ВКП(б): «Я был убежден, что делаю серьезное партийное дело, и никаких сомнений в этом у меня не возникало […] считаю это и сейчас, что сознательно в безобразиях по УНКВД не виновен». «Я долгое время работал в органах до Винницы, но нигде и никогда меня не обвиняли в извращении социалистической законности. Я, как и многие мне подобные, являюсь жертвой преступной деятельности бывшего вражеского руководства».
«Я отлично сознаю, что с точки зрения сегодняшнего дня, когда установлено, что бывшее руководство НКВД СССР и НКВД УССР являлось вражеским и было заинтересовано в причинении Советской власти как можно большего вреда, — а отсюда и культивировавшиеся в среде чекистов особые взгляды, и отношение к нацменьшинствам и вообще к населению, — такие мероприятия, как аресты людей по оперативным листам без предварительной проверки материалов и без необходимой документации, являются незаконными, недопустимыми». Далее он конкретизировал, что это за особые взгляды: «По имеющимся оперативным приказам и ориентировкам того времени, можно наглядно видеть, что сотрудникам НКВД прививались взгляды явно вредные, ориентирующие их видеть чуть ли не в каждом человеке врага, в каждом поляке, немце или даже политэмигранте — шпиона, диверсанта»
Кораблев приговорен военным трибуналом войск НКВД Киевского округа 06.05.41 по ст. 206-17«б» УК РСФСР (злоупотребление властью, превышение власти, бездействие власти, а также халатное отношение к службе лица начальствующего состава Рабоче-Крестьянской Красной Армии при наличии особо отягчающих обстоятельств) к высшей мере наказания, однако позже получил 10 лет заключения.
На июнь 1941 года Кораблев содержался в тюрьме УНКВД по Винницкой области.
В связи с началом боевых действий в пешем порядке был этапирован в г. Харьков, оттуда направлен в тюрьму НКВД г. Бугульмы, в дальнейшем срок наказания отбывал в особом лагерном пункте близ г. Бугульмы (Татарская АССР) на строительстве аэродрома. В июне же 1941 года исключен из партии.
В августе 1942 года Иван Михайлович Кораблёв досрочно освобожден и направлен в действующую армию: рядовой-красноармеец 8-й отдельной штрафной роты 48-й армии (Брянский фронт).
22.02.1943 – вместе с частью бойцов штрафной роты попал в немецкое окружение близ села Красное Орловской области, в ходе боев был дважды ранен (одно ранение – в ногу, другое – в область поясницы) и попал в немецкий плен.
03.1943 – в плену находился в лагерях советских военнопленных в Рурской области, где работал на угольных шахтах.
05.1945 – освобожден американскими войсками в районе г. Гю́терсло (Германия), в дальнейшем находился в распоряжении советских войск, в г. Рава-Русская (Львовская область) прошел фильтрацию и выехал на постоянное место жительство в г. Куйбышев (ныне – Самара).
08.1945 – проживал в г. Куйбышеве, находился на иждивении брата.
09.1945 – инспектор переселенческого отдела Куйбышевского облисполкома.
1950 – старший инспектор переселенческого отдела Куйбышевского облисполкома.
1954 – уволен со службы, в дальнейшем проживал в г. Куйбышеве.
По неподтвержденным данным, умер в Куйбышеве в конце 50-х годов...
ПРИЛОЖЕНИЕ:
По следственному делу № 147122
«УТВЕРЖДАЮ»
Зам. НАРКОМ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ УССР СТ[АРШИЙ] МАЙОР ГОСБЕЗОПАСНОСТИ Савченко
«16» апреля 1941 г.
ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ
По обвинению КОРАБЛЁВА Ивана Михайловича, ЗАПУТРЯЕВА Александра Михайловича и ШИРИНА Лазаря Наумовича по ст. 206-17 п. «б» УК УССР
В НКВД УССР поступили данные о том, что бывш[ий] начальник УНКВД по Винницкой области КОРАБЛЁВ И.М. вместе с работниками УНКВД ЗАПУТРЯЕВЫМ А.М. и ШИРИНЫМ Л.Н. в 1938 году систематически извращали социалистическую законность, проводили массовые и незаконные аресты и незаконными методами ведения следствия искусственно создавали контрреволюционные формирования.
На основании этих данных разновременно были арестованы КОРАБЛЁВ Иван Михайлович, ЗАПУТРЯЕВ Александр Михайлович и ШИРИН Лазарь Наумович и привлечены в качестве обвиняемых по настоящему делу.
Произведённым по делу следствием установлено, что обв[иняемый] КОРАБЛЁВ И.М. в 1938 году, возглавляя УНКВД по Винницкой области, в своей практической работе беспрекословно выполнял задания впоследствии разоблачённого врага народа — УСПЕНСКОГО в соответствии с вражеской деятельностью антисоветской заговорщической организации, существовавшей в органах НКВД, (т. 5, л. д. 2-10,15-16, 18, т. 1, л. д. 68-69, 83-84, 131-132, 143).
Под руководством обвиняемого КОРАБЛЁВА И.М. им лично и при участии привлечённых по настоящему делу ЗАПУТРЯЕВА и ШИРИНА производились массовые и необоснованные аресты среди рабочих, служащих и колхозников.
Присылаемые из Райотделов НКВД оперативные листы обв[иняемый] КОРАБЛЁВ лично рассматривал и намечал лиц, подлежащих аресту, не проверяя материалов, на основании которых они были составлены, в результате чего им санкционировались аресты без достаточных к этому данных, в ряде случаев обвиняемый КОРАБЛЁВ утверждал аресты лиц, на которых никаких компрометирующих материалов не было. (т. 1, л. д. 68-69, 83-84, 88-89, 125-126, 130-132, 147, т. 2, л.д. 86-87, 186, т. 3, л.д. 244, т. 4, л. д. 3, 57, 97, 98, 137-138, 166, 237 — см. приложения № № 1-15).
16.VI-1938 года обв[иняемым] ШИРИНЫМ были представлены 3 оперативных листа на 200 человек, подлежащих аресту, в число которых были включены бывш[ие] красные партизаны — жители с. Ярышева — ГНАТЮК Даниил, ЧАБАН Кирилл, ПАСЕНКО Макар, работавший лесником, РАКИЧ, работавший техноруком горных разработок в Ярышевском р-не, колхозник ЧЕРНЮК Терентий и другие, на которых никаких компрометирующих материалов на день ареста не было. Вышеуказанные оперативные листы были утверждены вместо КОРАБЛЁВА его б[ывшим] помощником БУТЕНКО. (См. приложение № 11, л. д. 2540- 2574, обратив внимание на л. д. 2543, 2550, 2554-2556, 2565, 2569, 2573, т. 7, л. д. 32-33, т. 8, л. д. 16-18,27-29, 107-109).
8 июля 1938 года лично обв[иняемым] КОРАБЛЁВЫМ И.М., при участии обвиняемого ШИРИНА Л.Н. были утверждены два оперативных листа на 287 человек, подлежащих аресту, в число которых также был включен ряд лиц безосновательно. Так, например: РУДАС Степан, житель г. Гайсина, САСЮК Ефим, колхозник Гайсинского р-на, ГАВРИШ Константин, бывш. заготовитель Заготскота м. Погребище, и другие. (См. приложение № 12, л. д 3445-3999).
По указанию обвиняемого КОРАБЛЁВА И.М., а также и при его личном участии были произведены массовые аресты среди б[ывших] красных партизан, впоследствии дела в отношении отдельных из них были прекращены, (т. 5, л.д. 120-139).
Кроме того, по распоряжению обвиняемого КОРАБЛЁВА И.М. были необоснованно подвергнуты аресту б[ывший] сотрудник НКВД КРЖЕВИЦКИЙ, впоследствии осужденный к ВМУН, и САЛЯМОН — бывш[ая] директор польской школы, которая решением Особой Тройки УНКВД была осуждена на 10 лет, а впоследствии из-под стражи освобождена с прекращением дела. (См. приложения № 2, л. д. 44 и № 8, л. д. 116-120).
Обвиняемым ЗАПУТРЯЕВЫМ были подписаны необоснованные справки на арест ПОЛИЩУКА Филиппа, колхозника, бывш[его] красного партизана, впоследствии освобождённого из-под стражи, ЛАЗАРЕВА Георгия, на день ареста — б[ывший] член ВКП(б), бывш[его] участника отряда Котовского, и МАСАЛОВА Кузьмы, также на день ареста члена ВКП(б), бывш[его] командира партизанского полка, впоследствии осуждённых Особой Тройкой УНКВД к ВМУН.
В справках на арест ЛАЗАРЕВА и МАСАЛОВА обв[иняемым] ЗАПУТРЯЕВЫМ было дописано о наличии компрометирующих данных, что согласно приобщённым к делу справкам УНКВД не соответствует действительности, (т. 1, л. д. 294-295, см. прилож. № 10, л. д. 2032-2033, 2039, 2041).
В оперативные листы на подлежащих аресту вносились, кроме подучётных лиц, также лица с социальным прошлым — немцы, поляки, независимо от того, что материалов об их антисоветской деятельности на день ареста не было, причём аресты вышеуказанных категорий лиц оформлялись как на участников различных антисоветских формирований, (т. 1, л. д. 130-132, 147, 285, т. 2, л. д. 178, т. 3, л. д. 103, 195, т. 4, л. д. 4, 17, 26, 57, т. 5, л.д. 52).
Таким образом, были подвергнуты арестам лица, абсолютно не причастные к антисоветской деятельности, а также из социально близкой Советской власти среды.
По указанию обвиняемого КОРАБЛЁВА, при непосредственном участии обвиняемого ШИРИНА и РЕДЕРА (умер), весной 1938 года был введён метод групповых допросов, так называемая «лаборатория». Сущность этого допроса заключалась в том, что одновременно в комнату вводили 5-10 арестованных и к одному из них применялись методы физического воздействия до тех пор, пока арестованный не соглашался писать заявление о своей «антисоветской» деятельности.
В применении мер физического воздействия к арестованным принимали участие не только следователи, но иногда и подследственные, (т. 1, л.д. 98, т. 2, л. д. 78, 87, 118, 148, т. 3, л. д. 102, 197, 199, т. IV, л. д. 11-12, 28, 29, 58, 59, 99, 143, 175, 182, 238, 257,265, т. VII, л.д. 1-12, т. VIII, л.д. 107-109).
В результате преступной и провокационной деятельности, проводившейся под руководством и указаниям обвиняемого КОРАБЛЁВА и при участии обвиняемых ЗАПУТРЯЕВА и ШИРИНА, фальсифицировались следственные документы по следственным делам, от арестованных принимались заведомо неправдивые показания и, таким образом, искусственно создавались антисоветские формирования.
Под руководством обвиняемого КОРАБЛЁВА И.М. и при участии его и обвиняемого ШИРИНА Лазаря Наумовича было искусственно создано следственное дело № 104225, по которому было привлечено 18 человек. От всех привлечённых под влиянием извращённых методов следствия были приняты заведомо неправдивые показания о том, что все обвиняемые, проходившие по данному делу, якобы являлись участниками антисоветской БУНДовской организации.
14.VIII-1938 года данное дело было заслушано Специальной коллегией Винницкого областного суда и в результате 7 человек были осуждены к ВМУН, а остальные 10 человек — к разным срокам ИТЛ (один человек по данному делу умер до суда).
Постановлением Пленума Верховного Суда Союза ССР от 13.IV-1940 года настоящее дело было прекращено и всех обвиняемых из-под стражи освободили, за исключением 4-х, которые умерли в тюрьме.
Обв[иняемым] КОРАБЛЁВЫМ И.М. по настоящему делу были утверждены справки на арест 12 человек, составлено и послано спецдонесение в НКВД УССР с указанием о вскрытии фактически не существовавшего антисоветского БУНДовского центра, (т. 2, л. д. 29, 38-40, 47-48, т. IV, л. д. 8, 142, т. 7, л. д. 13- 30, т. VIII, л. д. 28-29, 34, 118-120, а также см. отдельное приложение № 14, л. д. 241-305).
Таким же образом под руководством обвиняемого КОРАБЛЁВА И.М. было искусственно создано следственное дело на группу ответственных работников сахарной промышленности КОЖУШКО А.Т., члена ВКП(б) с 1917 года, инженера, награждённого орденом Трудового Красного Знамени; МАТЧИНОВА Н.Ф. и ДОЛЕНКО С.Т., обвинявшихся в принадлежности к так называемой диверсионно-шпионской организации.
9-11 июня 1939 года все вышеуказанные лица приговором 437[-го] ВТ КОВО были осуждены к разным срокам ИТЛ, однако Военная коллегия Верхсуда Союза ССР своим определением от 25.XI-1939 года приговор ВТ КОВО отменила и дело в отношении КОЖУШКО прекратила, а дело на МАТЧИНОВА и ДОЛЕНКО направила на доследование.
Дополнительным доследованием, проведённым УНКВД по Винницкой области, была установлена несостоятельность предъявленных обвинений МАТЧИНОВУ и ДОЛЕНКО, в результате чего дело в отношении их также было прекращено. КОЖУШКО в настоящее время восстановлен в рядах ВКП(б) и работает на руководящей хозяйственной работе, (т. 2, л. д. 12-13, 19, 23, 88, т. IV, л. д. 4, 140, т. 5, л. д. 108-119).
В производстве 3[-го] Отдела УНКВД по Винницкой области было следственное дело на группу колхозников Казатинского р-на: СМУТНОГО, ШТОЛЬЦА, ФРИБЕРА, ВАШИРОВСКОГО, ЯВУРЕКА, ФОГЕЛЯ, БЕЗЕ, БАЛЬЦЕРА, рабочего ПИРКЛА и учителя ДОЛЕЖАЛА.
Вышеуказанное дело было передано в УНКВД из Казатинской оперследгруппы, где все обвиняемые дали показания о своей принадлежности к чехословацкой разведке, однако никаких других данных, которые бы подтверждали их показания, не было.
Несмотря на это, дело по обвинению ВАШИРОВСКОГО и ЯВУРЕКА и других] с согласия обвиняемого ЗАПУТРЯЕВА А.М. было представлено для рассмотрения на Особой Тройке УНКВД, где обвиняемый КОРАБЛЁВ И.М. предложил настоящее дело со слушания снять и «добиться» показаний о принадлежности обвиняемых к шпионской деятельности в пользу Германии.
Под руководством обвиняемого ЗАПУТРЯЕВА А.М. им лично и при участии ныне осуждённого по другому делу ВОДКИНА первичные показания обвиняемых из дела были изъяты, а вместо них были составлены фиктивные протоколы допросов, которые, по существу, переписаны с указанием в них о принадлежности обвиняемых к шпионской деятельности в пользу Германии, а не Чехословакии.
На протоколах были проставлены вымышленные даты и даны на подпись обвиняемым, причём на отдельных протоколах допроса поставили подпись сотрудника УНКВД МАКСИМЕНКО, ранее допрашивавшего этих обвиняемых, для чего сохранили первые анкетные страницы протоколов допроса которые записывал МАКСИМЕНКО.
Одновременно из дела были изъяты постановления о предъявлении обвинения, вынесенные МАКСИМЕНКО, где было предъявлено обвинение в проведении шпионской деятельности в пользу Чехословакии, заменив их постановлениями, написанными от имени МАКСИМЕНКО, со старыми датами, где уже инкриминировалось обвинение в проведении шпионской деятельности в пользу Германии. За МАКСИМЕНКО подписал постановления ныне осуждённый ВОДКИН.
Это было сделано в течение нескольких дней, и все обвиняемые были приговорены Особой Тройкой УНКВД к ВМУН как германские шпионы, (т. 1, л. д. 75-76, 172-173, 176, 179-185, 186-190, 195-196, 203-204, 206-208, т. IV, л. д. 190-191, 205, 229, 265, т. VI, л. д. 19-20, 23-25, 27, 29, 34, 35, 38, 39, 41, 42, 43, 53, 60-127, 129-198, см. отд[ельное] приложение № 263100 к делу ВОДКИНА).
Обвиняемый КОРАБЛЕВ И.М., зная о том, что работники УНКВД извращают социалистическую законность в отношении ряда подследственных, вынуждают их давать заведомо неправдивые показания, оговаривать себя и других, всячески поощрял и стимулировал эту враждебную практику работы, создавая обстановку своеобразной поспешности, что привело к тяжёлым последствиям, (т. IV, л. д. 2-3, 11, 29, 96, 97, 139, т. V, л. д. 140-141).
Обвиняемые ЗАПУТРЯЕВ А.М. и ШИРИН Л.Н. составляли и корректировали протоколы допросов подследственных в их отсутствие, а затем они давались на подпись арестованным, (т. 1, л. д. 76, т. 2, л. д. 77-88, т. 3, л. д. 19, 110, 115, 118-119, 182, т. 3, л. д. 257, т. IV, л. д. 100, 174, т. VIII, л. д. 44-45, 51-53, 77).
Кроме того, следствием установлено, что по распоряжению обвиняемого КОРАБЛЁВА и при участии обвиняемого ЗАПУТРЯЕВА лица, осужденные Особой Тройкой УНКВД по Винницкой области к ВМУН, вызывались в оперативные отделы, где они длительное время допрашивались по своим и, особенно, по делам других арестованных, (т. 1, л. д. 107, 113-114, 272, т. 2, л. д. 88, т. IV, л. д. 225, т. 5, л. д. 142-146, 147-149).
Обв[иняемый] ШИРИН Л.Н., будучи переведён[ным] с оперативной работы и назначенным начальником управления строительства дороги №4 Укрдорстройтреста ГУШОСДОРа НКВД и, находясь на этой должности непродолжительное время, допустил на строительстве нарушение сметной и финансовой дисциплины, запутанное состояние учёта и отчётности, недостачу материалов и других ценностей. (См. приложение № 14, л. д. 1-17 и т. VIII, л. д. 152-164).
Следствием также установлено, что в нарушение директивных указаний НКВД СССР на Особой Тройке УНКВД по Винницкой области, возглавляемой обвиняемым] КОРАБЛЁВЫМ, заслушивались следственные дела, которые не подлежали рассмотрению Судтройкой. (т. IV, л. д. 225, т. V, л. д. 142-149).
Преступная работа по следствию со стороны обвиняемого КОРАБЛЁВА ещё подтверждается его же докладами, адресованными врагу народа УСПЕНСКОМУ.
27.IV—1938 года КОРАБЛЁВ писал УСПЕНСКОМУ:
«...Представленный по Тройке лимит использован полностью. Имеется ряд законченных дел — повстанческие отряды, подлежащие рассмотрению Тройки. До разрешения вопроса в центре об общем увеличении лимита, прошу предоставить мне дополнительный лимит за счет одного из управлений НКВД, хотя бы пока на 300-500 [человек] первой категории...».
По сообщению КОРАБЛЁВА же от 29.IV-1938 года, т. е. через 2 дня, видно, что из представленного «лимита» на 400 челов. первой категории осталось на 29 апреля 1938 года 301 человек, т. е. за два дня было осуждено к ВМУН 99 человек. (т. 5, л. д. 54-56).
В докладной записке от 15.V-1938 года КОРАБЛЁВ УСПЕНСКОМУ писал:
«...Представленный лимит на 3 400 челов[ек], в том числе по 1-й категории 3200 челов[ек] и по 2-й категории 200 челов[ек], на 11 мая 1938 года полностью использован», (т. V, л. д. 57-60).
Таким образом, преступная деятельность обвиняемых, выразившаяся в проведении преступной практики в оперативно-следственной работе, в проведении массовых необоснованных арестов и создании искусственным путём антисоветских формирований, полностью доказана.
В предъявленном обвинении КОРАБЛЁВ И.М. виновным себя признал полностью, заявив, однако, что в то время он свои действия не считал преступными, (т. 1, л. д. 68-69, 83-84).
Обвиняемый ЗАПУТРЯЕВ А.М. виновным себя не признал, мотивируя тем, что преступником он себя считать не может, но признаёт отдельные «ошибки», допущенные им в период 1938 года. (т. 1, л. д. 300).
Обвиняемый Ширин Л.Н. виновным себя признал частично, т. е. в том, что составлял и корректировал протоколы допроса в отсутствие подследственных, а после давал их на подпись арестованным, (т. 8, л. д. 257).
В преступно-провокационной деятельности обв. обв. КОРАБЛЁВ И.М., ЗАПУТРЯЕВ А.М. и ШИРИН Л.Н. изобличаются показаниями свидетелей: ГЛУЩЕНКО М.С. (т. 2, л. д. 69-98), ГУНИ А.А. (т. 2, л. д. 148-150), АЛЕКСЕЕВОЙ А.Т. (т. 2, л. д. 178), ШАБУНИНА А.В. (т. 3, л. д. 19), ГЛУССКОГО И.А. (т. 3, л. д. 101-102), ТЕУША Л.М. (т. 3, л. д. 110, 114-115), БЕРКУТЫ А.П. (т. 3, л. д. 118-119), КЛЯТЫШЕВА Н.А. (т. 3, л. д. 161-162), НАЗАРЕНКО А.П. (т. 3, л. д. 187, 193-194), ЛАВРЕНТЬЕВА В.А. (т. 3, л. д. 197-199), ЯЦУНСКОГО В.Г. (т. 3, л. д. 244-245), АГЕЕВА И.С. (т. 3, л. д. 249, 257), ДАНИЛЕЙКО Г.П. (т. 4, л. д. 56, 58, 77), МАЙСТРУКА В.Ф. (т. 4, л. д. 96-98, 137-140, 142-143), БУТЕНКО Н.С. (т.4, л. д. 166), ТАТАРЧУКА А.А. (т. 4, л. д. 173-175, 182), ЛЕ- ВИНЗОНА А.Е. (т. 4, л. д. 189-191, 205, 207), ПЕРЕПЕЛЯКА М.И. (т. IV, л. д. 225-229), УРЛАНГА С.Я. (т. IV, л. д. 237-238), ВОЛОШИНА В.В. (т. IV, л. д. 257), ЛИТВАКА С.Г. (т. IV, л. д. 262), МАРТЫНЮКА Г.М. (т. IV, л. д. 265), МАКСИМЕНКО (т. VI, л. д. 38-39,41^13, 53), СМИРНОВА Н.И. (т. VII, л. д. 89- 91), ТИМОФЕЕВА П.П. (т. VII, л. д. 92, 93), ДУДНИКА П.П. (т. IV, л. д. 273- 279), ОСТРОВСКОГО З.И. (т. VI, л. д. 47-51), СОЙФЕРА Д.А. (т. VIII, л. д. 261- 264), очной ставкой между обвиняемым] КОРАБЛЁВЫМ и свидетелем ШИРИНЫМ (т. IV, л. д. 308-326), а также вещественными доказательствами, приложенными к делу в отдельных] томах № № 1-15.
На основании изложенного ОБВИНЯЮТСЯ:
1. КОРАБЛЁВ Иван Михайлович, 1899 года рождения, уроженец села Мисино Холменского уезда, русский, гр[аждани]н СССР, член ВКП(б) с 1919 года по день ареста, образование низшее, бывш[ий] начальник УНКВД по Винницкой области, в момент ареста — заместитель нач[альника] Архбумстроя НКВД, по званию — майор госбезопасности, депутат Верховного Совета УССР;
2. ЗАПУТРЯЕВ Александр Михайлович, 1903 года рождения, уроженец д. Боровицы Калининской области, русский, гр[аждани]н СССР, член ВКП(б) с 1924 года по день ареста, образование высшее, бывш[ий] начальник 3[-го] Отдела УНКВД по Винницкой области, в момент ареста — ст[арший] инспектор при директоре Кировского завода в г. Ленинграде, по званию — лейтенант госбезопасности;
3. ШИРИН Лазарь Наумович, 1901 года рождения, уроженец г. Житомир, УССР, еврей, гр[аждани]н СССР, член ВКП(б) с 1927 года по день ареста, образование среднее, бывш[ий] заместитель нач[альника] 4[-го] отдела (СПО) УНКВД по Винницкой области, в момент ареста — управляющий Харьковским отделением Интуриста, по званию — ст[арший] лейтенант госбезопасности;
в том, что они — КОРАБЛЁВ, ЗАПУТРЯЕВ и ШИРИН, будучи оперативными работниками Винницкого УНКВД, проводили преступную практику в оперативно-следственной работе, производили массовые и необоснованные аресты, при допросах арестованных применяли извращённые методы следствия, под влиянием которых подследственные подписывали сфальсифицированные протоколы допросов о якобы известных им антисоветских формированиях и своей принадлежности к ним, в результате чего искусственно создавали контрреволюционные организации, как, например: так называемые антисоветский Бундовский центр, диверсионно-шпионская организация в сахарной промышленности, к-p повстанческий «партизанский» отряд и резидентура германской разведки, т. е. совершили преступления, предусмотренные ст. 206-17 п. «б» УК УССР. Руководствуясь ст. 204 УПК УССР -
ПОЛАГАЛ БЫ:
Следственное дело № 147122 по обвинению КОРАБЛЁВА Ивана Михайловича, ЗАПУТРЯЕВА Александра Михайловича и ШИРИНА Лазаря Наумовича по ст. 206-17 п. «б» УК УССР направить Военному Прокурору Войск НКВД Украинского округа для предания перечисленных выше обвиняемых суду.
СТ[АРШИЙ] СЛЕДОВАТЕЛЬ СЛЕДЧАСТИ НКГБ УССР МЛ[АДШИЙ] ЛЕЙТЕНАНТ ГОСБЕЗОПАСНОСТИ Пузанов
«СОГЛАСЕН»:
НАЧАЛЬНИК СЛЕДЧАСТИ НКГБ УССР Сагин
СПРАВКА: Обв. обв. КОРАБЛЁВ И.М. содержится под стражей во внутренней тюрьме НКВД УСССР с 28.V—[19]40 г., ЗАПУТРЯЕВ А.М. — с 2.II-[19]40 г., ШИРИН Л.Н.- с 18.XII—[ 19]40 г.
Вещественные доказательства отдельными] приложениями в 16 томах к делу прилагаются.
СТ[АРШИЙ] СЛЕДОВАТЕЛЬ СЛЕДЧАСТИ НКГБ УССР МЛ[АДШИЙ] ЛЕЙТЕНАНТ ГОСБЕЗОПАСНОСТИ Пузанов
Составлено 12 апреля 1941 г. г. Киев
На первом листе документа от руки фиолетовыми чернилами нанесена резолюция: «Обвинительное] заключение утвердить. Кораблёва Ивана Михайловича, Запутряева Александра Михайловича и Ширина Лазаря Наумовича предать суду ВТ в[ойск]/НКВД Киевского округа — всех по ст. 206-17 п. “б” УК УССР.
Воен[ный] прокурор в[ойск]/НКВД Киев[ского] округа бригвоенюрист Грезов. 19/IV-[19]41 г.».
жжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжж
26 апреля — 6 мая 1941 г. СОВ. СЕКРЕТНО
Дело № 24 1941 г.
ПРОТОКОЛ СУДЕБНОГО ЗАСЕДАНИЯ (выдержки)
1941 г., 26.IV-6.V дня, Военный Трибунал войск НКВД Киевского округа, в г. Виннице, в помещении УНКГБ, [в] закрытом судебном заседании в составе:
Председательствующего воен. юриста 1 ранга ВАСЮТИНСКОГО,
Членов:
1. воен. юриста 3 ранга НЕСТЕРОВА,
2. мл. лейтенанта госбезопасности НАЗАРОВА,
при секретаре воен. юристе ПИСАРЕВЕ,
без участия обвинения и защиты, рассмотрел дело по обвинению:
бывш[его] начальника УНКВД по Винницкой области — майора госбезопасности КОРАБЛЁВА Ивана Михайловича,
быв[шего] нач[альника] 3[-го] отдела того же УНКВД — лейтенанта госбезопасности ЗАПУТРЯЕВА Александра Михайловича,
быв[шего] заместителя нач[альника] 4[-го] отдела того же УНКВД — старшего лейтананта госбезопасности ШИРИНА Лазаря Наумовича.
Судебное заседание начато в 21 ч. 10 мин.
Председательствующий в удостоверение самоличности опросил подсудимых, которые дали о себе такие сведения:
КОРАБЛЁВ Иван Михайлович, 1899 г. рождения, уроженец с. Мисино Холменского уезда Псковской губернии, происхожу из крестьян-бедняков, сам рабочий, член ВКП(б) с 1919 г., партбилет отобран в Москве при аресте, русский, образованием низшее, разведён, имею дочь, не судился.
В РККА служил добровольно в 1919-1920 гг., в органах НКВД — с 1920 г. по день ареста, последняя должность — заместитель нач[альника] Архбумстроя НКВД. В Виннице работал с марта 1938 г. начальником УНКВД. Прибыл туда из УНКВД по Ленинградской области с должности нач[альника] отделения и со званием капитана госбезопасности, а здесь в июне 1938 г. мне было присвоено звание майора госбезопасности, депутат Верховного Совета УССР.
Обвинительное заключение, постановление прокурора и определение ПЗ ВТ читал 21 апреля с. г.
ЗАПУТРЯЕВ Александр Михайлович, 1903 г. рождения, уроженец д. Боровицы Калининской области, происхожу из крестьян-бедняков, сам служащий, русский, гражданства СССР, член ВКП(б) с 1924 г., партбилет отобран в г. Киеве при аресте, окончил институт советского права и строительства, женат, имею 2-х детей, не судился.
В РККА служил в 1927 г. в течение 3-х месяцев и по льготе 1-го разряда был уволен. В органах НКВД работал с 1931 г., в УНКВД по Винницкой области занимал должность нач[альника] 3[-го] отдела, имею звание лейтенанта госбезопасности.
Обвинительное заключение, постановление прокурора и определение ПЗ ВТ читал 21 апреля с. г.
ШИРИН Лазарь Наумович, 1901 г. рождения, уроженец г. Житомира, по национальности еврей, гражданства СССР, член ВКП(б) с 1927 г., партбилет отобран при аресте. Образование — окончил одноклассную школу в г. Житомире, 1 курс заочного юридического института, женат, имею детей, не судился.
В РККА служил с 1919 по 1920 г., в органах НКВД — с конца 1920 г., последняя должность — врид. нач[альника] 4[-го] отдела УНКВД по Винницкой области, звание — ст[арший] лейтенант госбезопасности.
Обвинительное заключение, постановление прокурора, определение ПЗ ВТ по моему делу читал 21 апреля с. г.
Председательствующий объявил состав суда и разъяснил порядок его отвода. Отвода составу суда не заявлено.
Из выступлений Кораблёва:
Подсудимый КОРАБЛЁВ: «При ознакомлении с обвинительным заключением я обратился в Трибунал с письменным ходатайством о вызове в качестве свидетелей ФЕДОРОВА, СОКИРКО и ШАЛАМОВА. Прошу это ходатайство обсудить сейчас.
Также прошу истребовать и приобщить к делу справку о привлечении мною к ответственности сотрудников УНКВД за искривление ими соц. законности.
Кроме того, учитывая большой объём дела и тенденциозность материалов, прошу допустить защиту по делу».
ПОДСУДИМЫЙ КОРАБЛЁВ:
В чем обвиняюсь, мне понятно. Виновным в объёме обвинительного заключения себя не признаю. Я допустил лишь ошибки:
Подписывал документы на арест гр[ажда]н без проверки этих документов.
В апреле 1938 г. из-за большого количества арестованных и недостатка комнат разрешил одновременный допрос несколькими следователями своих арестованных в одной комнате.
По ходатайству руководящих работников УНКВД разрешил, примерно в 60-ти случаях, задержать приведение в исполнение приговоров над осуждёнными к ВМН, к лишению свободы для дополнительного допроса их по делам.
Показания суду давать желаю.
На вопросы суда подсудимый КОРАБЛЁВ:
Я считаю, что дело чехов лежит на совести Водкина.
Допускаю, что распоряжение о передопросе чехов по немецкому шпионажу дал я, поскольку такие показания были получены от основных участников этой группы.
На вопросы суда ПОДСУДИМЫЙ КОРАБЛЁВ:
Я не оспариваю показания ПЕРЕПЕЛЯКА по части стат. отчёта, но инициатива пересоставления его исходила не от меня. Я работал в Виннице 10 месяцев, отношения к ранее проведённой в УНКВД работе не имел. Потому умысла в изменении стат. отчёта у меня не могло быть.
Подсудимый КОРАБЛЁВ пояснил:
Дело бессарабцев возникло по показаниям Губерского, который рассказал на допросе о подрывной работе общества. Потом ко мне приводили Круликовского, и тот показания Губерского в этой части подтвердил. Дело это у нас считалось бесспорным.
Подсудимый КОРАБЛЁВ пояснил:
Указаний работать с осуждёнными после вынесения в их отношении решения о ВМН я на заседаниях тройки не давал. Вообще же в ряде случаев санкция на допрос осуждённых мною, как я уже говорил, давалась, но это было после заседания тройки и по специальным рапортам оперативных отделов.
Категорически отрицаю также показания Данилейко по части дела Тректора и заявление Перепеляка соответствует моим показаниям.
Никакого расследования причин смерти Павлюка или вскрытия его трупа Данилейко не требовал. Наоборот, на оперативном совещании я демонстрировал этот случай и говорил, что по медакту можно предполагать, что Павлюку были нанесены побои, но Данилейко это отрицал.
Случай с ШИРИНЫМ, когда Данилейко назвал его представителем старого вражеского руководства, имел место.
ПОДСУДИМЫЙ КОРАБЛЁВ пояснил:
Кажется, в июле 1938 г. в Наркомате было совещание, на котором говорилось о вскрытии в Киргизии фактов искривления соц. законности. Приехав в Винницу, я, в свою очередь, информировал об этом на совещании аппарат УНКВД и предупредил, что если у нас имеют место такие явления, немедленно изжить их.
Не отрицаю, что отдельные санкции на применение физического воздействия я давал, но не допускаю, чтобы физическое воздействие к Фуксу было согласовано со мной.
На вопросы суда подсудимый КОРАБЛЁВ:
Это совещание происходило в начале июня 1938 г. Успенский заехал тогда к нам, возвращаясь из Каменец-Подольской обл[асти], где он баллотировался в Верховный Совет УССР. Стенограмма совещания не велась. На совещании он действительно ругал за работу: «Почему у вас всё “ПОВ” и «ПОВ», почему не ищете новых формирований?», похвалил Вайсберга и, кажется, сказал, что ШИРИН может дать справку, как работают в других местах.
Относительно расстрела стариков я не слышал и не допускаю, чтобы Успенский мог это сказать на опер, совещании.
Ещё в июле 1939 г. ряд сотрудников пытались обвинить меня в антисемитизме. Следствие занималось этим вопросом и отбросило его.
Откомандирование и увольнение сотрудников проводилось по распоряжению отдела кадров Наркомата. Из финотдела УНКВД при мне действительно было уволено несколько сотрудников-евреев, но не по национальному признаку, а по компрометирующим материалам.
Довгалевскую я не помню, но если я действительно имел намерение уволить её, то разве Бутенко мог помешать и воспротивиться этому.
Я категорически отрицаю разговор с Успенским у меня в квартире о евреях. Такого разговора не было, и слово синагога там не произносилось.
Не было и не могло быть разговора о представлении меня к званию старшего майора, так как незадолго перед тем мне было присвоено звание майора. Вообще же о представлении работников к званию старшего майора, возможно, и разговаривали.
Бутенко присутствовал 26 декабря на партсобрании. Почему же он не выступил там и не рассказал о вражеском разговоре с Успенским у меня на квартире? Почему в августе 1939 г., когда я снимался с учёта, дал мне в основном положительный отзыв на бюро горкома, членом которого он являлся?
На вопросы суда подсудимый КОРАБЛЁВ:
Увольнение сотрудников производилось по распоряжению Наркомата. Увольняли не по национальному признаку, а по компрометирующим материалам. Правда, в отдельных случаях материалы были недостаточны, а в 2-х случаях их вообще не было. Эти два сотрудника действительно являлись евреями, но мы их не уволили, а написали в Наркомат, что компрометирующих материалов на них нет. Однако Наркомат вторично предложил уволить этих работников, и мы вынуждены были подчиниться.
ПОДСУДИМЫЙ КОРАБЛЁВ:
Хочу дополнить свои пояснения по поводу увольнения сотрудников. Когда Наркомат предложил уволить 2-х сотрудников-евреев, я позвонил в отдел кадров Наркомата Кретову или Крутову и сообщил, что компрометирующих материалов на этих работников у нас нет, и потому мы их не увольняем. Мне ответили, что материалы имеются у них и через несколько дней снова предложили уволить. Я решил поговорить с Успенским. Тот подтвердил, что материалы есть в отделе кадров Наркомата и предложил выполнить распоряжение об увольнении.
На вопросы суда ПОДСУДИМЫЙ КОРАБЛЁВ:
Аресты по оперлистам были введены до меня, при мне ли отменены, не помню.
На вопросы суда ПОДСУДИМЫЙ КОРАБЛЁВ:
О том, что исполнение приговоров над осуждёнными к ВМН в отдельных случаях откладывалось, я прокурора в известность не ставил. Я не знал, что задержка исполнения приговоров недопустима, и когда в первый месяц моей работы ко мне пришёл начальник отдела с рапортом об отсрочке [исполнения] приговора, я стал в тупик. Потом, подумав, что если так делалось до меня, то, значит, разрешается, и сам разрешил. По этому вопросу говорил затем с Успенским, и тот мне сказал, что я, как начальник УНКВД, имею право отсрочить приведение приговора на определённое время. Должен сказать, что это делалось мной только до мая месяца, а впоследствии задержек в приведении приговоров в исполнение уже не было.
На вопросы суда подсудимый КОРАБЛЁВ:
Для меня также этот вопрос неясен. Насколько помню, эти дела были рассмотрены в сентябре-октябре 1938 г. По-моему, они вначале направлялись в Москву на альбомы и потом были оттуда возвращены. Тройка их рассмотрела как «линейные» дела, т. е. дела по шпионажу, а такие дела все подлежали рассмотрению тройки согласно директивы № 00606. Если же эти дела рассматривались тройкой не как «линейные», то осуждение сотрудников НКВД объясняется тем, что докладчик скрыл принадлежность обвиняемого к органам.
Подсудимый КОРАБЛЁВ пояснил:
Показания Тернивского об искривлениях в Липовецком районе я подтверждаю, за исключением той части, где он говорит о моём якобы отрицательном реагировании на произведённую прокуратурой проверку. В беседе с Тернивским по этому вопросу я только сказал, что было бы лучше, если б с прокурором для проверки поехал и работник УНКВД. В тот момент начальником Липовецкого РО НКВД являлся Злобин и по поводу вскрытых Другобицким фактов нарушений соц. законности со стороны Злобина я дал распоряжение особоуполномоченному провести расследование.
ПОДСУДИМЫЙ КОРАБЛЁВ:
С целью предотвращения искривлений в следствии я неоднократно просил Другобицкого, Тернивского, а также и военных прокуроров усилить наблюдение за следствием в УНКВД.
Подсудимый КОРАБЛЁВ:
Для прокуроров вход ко мне всегда был свободный. Тернивский приходил в УНКВД обыкновенно только на заседания тройки, в других случаях я его там не видел.
Подсудимый КОРАБЛЁВ пояснил:
Арест Юрьева подготовил Надеждин. Первые материалы на него — выдержки из показаний — мы получили из Каменец-Под[ольского], а потом стали поступать показания (5-6) и от наших арестованных. В связи с этим Надеждин поставил вопрос об аресте Юрьева, однако, у меня были сомнения в том, что он враг. В это время Наркомат арестовал 1-го секретаря обкома Спивака, и тот дал показания по Виннице, в связи с чем я поручил ехавшему в Киев ШИРИНУ взять там эти показания. Он их привёз.
Не помню, был ли у меня Юрьев после своего ареста, но о поданном им на моё имя заявлении я ничего не знал, и Другобицкий о Юрьеве мне также ничего не говорил.
Так как теперь выяснилось, что Юрьев ни в чем не виновен, вину свою в его аресте я признаю.
Точно не помню, но в свете данных здесь ШИРИНЫМ показаний допускаю, что санкцию на проведение очной ставки между Штейнварцем и Юрьевым я дал.
На вопросы суда Подсудимый КОРАБЛЁВ:
О грубом обращении Дьякова и Бабийко с арестованными я слышал, однако это выглядело не так, как сейчас показывал свидетель Юрьев. За превышение своих прав Дьяков и Бабийко с работы были сняты.
Подсудимый КОРАБЛЁВ пояснил:
Я действительно сделал на оперативном совещании информацию о вскрытии в Сибири к-p формирований и, если в связи с этим дал установку просмотреть материалы у нас, то в этом ничего незаконного нет.
Подсудимый КОРАБЛЁВ пояснил:
В то время у нас были массовые аресты, в отдельных случаях приходилось давать санкции на применение физических методов, и чтобы это не подействовало на молодых работников, я и предупреждал их ни в коем случае не бить арестованных.
На вопросы суда Подсудимый КОРАБЛЁВ:
Избиения арестованных я не допускал. Как показывают здесь свидетели, физическое воздействие применялось отдельными работниками без моего ведома, и об этих случаях я не знал.
Не знал я и об умерших арестованных в тюрьме, так как, кроме случая с Пав- люком, мне об этом не докладывали.
Подсудимый КОРАБЛЁВ:
Ввиду того, что на предварительном следствии я не был ознакомлен с архивными следственными делами, которые сейчас инкриминируются мне по обвинительному заключению, прошу дать мне возможность ознакомиться с ними в судебном заседании.
Кроме того, прошу огласить имеющиеся в деле показания Фёдорова, истребовать из РКМ по Винницкой обл[асти] справку о привлечении к ответственности работников милиции Павлкжа, Тендерука и Грицюка за искривление ими социалистической законности, а также приобщить к делу копию моего представления в Наркомат о привлечении к уголовной ответственности за аналогичные преступления быв[ших] нач[альников] РО НКВД Злобина и Шакалова.
Во время проведения предварительно следствия я из Киева писал ряд заявлений в ЦК, Верховный Совет и НКВД СССР о том, что следствие по моему делу ведётся тенденциозно. В связи с этим я просил Военный трибунал допустить по делу защиту, но в этом мне было отказано. Проходящие по моему делу свидетели продолжают клеветать на меня и здесь, в судебном заседании, так, например:
Бутенко показал, что оперативные листы на аресты были введены мною, а, между тем, практика арестов по оперлистам существовала ещё до меня.
Относительно смерти арестованного Павлюка Данилейко заявил, что якобы пришёл ко мне и требовал расследования по этому поводу. В действительности никакого расследования он не требовал, а когда я на оперативном совещании спросил у Данилейко, не применял ли он физического воздействия к Павлюку, Данилейко ответил отрицательно. Ложны его показания и о том, что я на заседаниях тройки, вынося решение о расстреле, предлагал, вместе с тем, доработать дело. Это утверждение Данилейко отверг здесь и прокурор Тернивский.
Глущенко заявил, что арестованные Козис и Упырь после осуждения их Военной коллегией были оставлены для работы с ними по делам других арестованных. Хорошо, что свидетель Перепеляк удостоверил факт приведения в исполнение приговора над этими осуждёнными сразу же после вынесения его.
Я прошу, чтобы меня судили за то, в чем я действительно виноват, и оградили бы от клеветы свидетелей.
Подсудимый КОРАБЛЁВ:
Свидетель Левинзон здесь заявил, что дела по линии ПОВ рассматривались во внесудебном порядке только лишь первое время. Это не соответствует действительности, так как ПОВские дела шли на альбомы всё время.
Говорил Левинзон также и о дополнительном передопросе участников ПОВ. Это также не соответствует действительности, так как всегда обвиняемому по делу ПОВ обязательно ставился вопрос о причастности к шпионажу.
Ещё 27 или 28 июня 1938 г. арестованный по делу чехов Вашировский дал показания о том, что является шпионом в пользу германской разведки. Если дело чехов и снималось с рассмотрения тройки, то только потому, что не все обвиняемые по этому делу были допрошены в разрезе немецкого шпионажа, и снятие дела с тройки отнюдь не связано с чехословацкими событиями.
На вопросы суда ПОДСУДИМЫЙ КОРАБЛЁВ:
Я просил достать эти приказы для того, чтобы вновь ознакомиться с ними самому, а также с тем, чтобы доказать, что на них имеются расписки Тернивского в ознакомлении с ними. Оказывается, что ничьих расписок на приказе 00606 и 189 не имеется. Но я заверяю, что Тернивский с приказами по тройке знакомился, иначе тройка не могла бы работать.
Рассмотрение тройкой дел, ныне инкриминируемых мне как ей неподсудных, я считал правильным, так как ни одного врача или профессора в числе осуждённых нет.
Что касается сотрудников, то рассмотрение тройкой таких дел, как я убедился после ознакомления с приказами по тройке, является неправильным. Чем объяснить, что эти дела прошли по тройке, не знаю. Возможно, произошло это по той причине, что они были рассмотрены до получения циркуляра, запрещавшего это делать, а циркуляр № 189, как это видно по отметкам на нём, поступил в УНКВД 26.[0]9.[19]38 г.
ВТ удостоверил, что, как видно из списков на л. д. 142-149, т. 5, осуждение тройкой сотрудников УНКВД производилось и после 26 сентября, а именно 28.[0]9, 2.Х, 7.Х, и что с 27.[0]9.[1938 г.] тройкой осуждено также свыше 20 чел. военнослужащих и специалистов высокой квалификации.
На вопросы суда ПОДСУДИМЫЙ КОРАБЛЁВ:
Успенский мне не давал указаний, что сотрудники НКВД, к моменту их ареста уволенные из органов, подсудны тройке.
Признаю, что по части рассмотрения на тройке дел сотрудников я, безусловно, виноват.
Специалистов по точному смыслу приказа по тройке прошло человека 3. Агрономов мы не считали специалистами высокой квалификации, и если это неправильно, значит, мы недопонимали приказа.
ПОДСУДИМЫЙ КОРАБЛЁВ по делу показал:
До Украины на руководящей работе я не был и выше должности начальника отделения не поднимался.
От назначения на Украину я отказывался, но мне заявили, что это назначение уже утверждено ЦК партии, и потому пришлось подчиниться. По пути к месту нового назначения я был на приёме у быв[шего] наркома Ежова и ему также заявил, что не чувствую себя способным справиться с такой большой работой. Ежов меня ориентировал, что в результате вражеской работы Любченко, Балицкого и др. врагов гуляют целые армии украинских националистов и польских шпионов, и дал установку: «Езжайте и выкорчёвывайте их». То же мне сказал и его заместитель Фриновский, и эти установки я воспринял как установки ЦК. Аналогичные установки, но в более развёрнутом виде, дал мне Успенский, и все поступавшие в то время из центра директивы сводились к одному: «Сажай и сажай».
Вскоре по приезде в Винницу я был вызван на совещание в Киев. Там демонстрировалась широкая схема вскрытия польских формирований и была дана установка развернуть этот участок работы. На втором совещании в конце апреля [1938 г.] Успенский информировал, что делал доклад в ЦК ВКП(б) и что работа органов на Украине якобы получила там одобрение. Присутствовал на 14-м съезде партии. Там также было сказано, что работа на Украине по разгрому врагов по существу только начинается. В период чехословацких событий звонит Успенский и спрашивает, сколько арестованных. Я назвал цифру, но он обругал меня и заявил: «Почему так мало? Вы что, на ту сторону работаете?». Эти установки для меня были обязательны, я принимал их как должное, тем более, что с условиями Украины не был знаком. В соответствии с поступившими директивами давал установки, но требовал вскрывать истинные формирования, а не фальсифицированные.
Мне инкриминируется дело чехов. К аресту этих лиц я отношения не имел и постановления утверждал не я, а Бутенко. Дело это возникло как о чешской группе, занимавшейся сбором шпионских сведений в пользу чешской разведки. Об этом мы поставили в известность Наркомат, и оттуда нам указали, что нужно проверить, не немецкий ли здесь шпионаж. Когда ЗАПУТРЯЕВ доложил мне об этом, я допросил Вашировского, и тот подтвердил свои предыдущие показания с тем только изменением, что назвал себя агентом не чешской, а немецкой разведки. В связи с этим я дал указание передопросить остальных обвиняемых, и они дали такие же показания, о чём тогда же было донесено в Наркомат. Я просил следствие установить этот факт. Для этого требовалось достать только копию этого моего донесения в Наркомат, и меня бы не обвиняли в том, в чём я не виновен. Я допускаю, что это дело могло быть доложено на тройке Мартынюком и снято как оформленное не в соответствии с показаниями основных арестованных, а отнюдь не в связи с чехословацкими событиями. Дело это не сфальсифицировано. На предварительном следствии Кобяков сумел меня уговорить, что там не было материалов, но сейчас, после ознакомления с делом и после того, что потом лично видел у Кобякова 6 меморандумов по делу, я так уже не считаю.
По делу «бессарабцев» я подписал постановление на арест только в отношении 2-х чел., остальные же обвиняемые были арестованы Бутенко в Могилёв-Подольске. Судя по имеющимся в деле следственным материалам, я не могу считать это дело сфальсифицированным, и потому обвинение в этом категорически отрицаю.
По молодёжному делу я утвердил 8 постановлений, Бутенко — 4. Подписывая постановления, я руководствовался имевшимися показаниями. На Юрьева их имеется 6 (от 5 чел.), в том числе и из Каменец-Подольска. Коль сейчас выяснилось, что дело оказалось «липовым», считать себя невиновным не могу, однако в то время даже не думал, что показания не соответствуют действительности.
Как возникло дело «сахарников» и я ли утверждал постановления на арест, не помню. Заканчивалось это дело в 1939 г. уже после постановления ЦК и СНК от 17.ХI.[19]38 г., и потому если бы я знал, что там не всё чисто, то зачем же было передавать дело в таком виде в гласный суд?
Дело партизан, насколько помню, было небольшое — на 5-6 чел. Оно возникло по показаниям (их мог дать и Козис) после получения ориентировки Наркомата о вскрытии а[нти]с[оветских] формирований среди бывших красных партизан и после предложения приступить к проверке, нет ли таких формирований в Винницкой обл.
По делу «Бунда» 13 постановлений на арест подписал Надеждин, а 3 — ШИРИН. Утвердил эти постановления я на том основании, что, докладывая мне материалы, Надеждин говорил, что дело верное, и что им уже заинтересовался Киев. Я не помню, чтобы лично передопрашивал кого-либо из арестованных по этому делу, но многие из них допрашивались прокурором Другобицким, и потому в дело я верил ещё больше, и никаких сомнений оно у меня не вызывало. Мне кажется, что бывшие обвиняемые по этому делу сейчас очень многое преувеличивают, ведь дело готовилось на гласный суд, и я не верю в связи с этим, чтобы обвиняемых так сильно избивали. Поскольку дело оказалось несостоятельным, я не могу снять с себя ответственность за него, но искренне заявляю, что в тот период в дело верил.
Мне инкриминируется неправильное рассмотрение на тройке дела Кржевицкого. Кржевицкий неправильно именуется сотрудником НКВД, так как фактически работал в палате мер и весов. В деле имеется постановление областной прокуратуры от 1940 г. о том, что оно тройкой рассмотрено правильно, и я не понимаю, почему же сейчас его инкриминируют мне.
Мне вменяется в вину неправильное осуждение по тройке Салямон. Она — полька. Муж её репрессирован. На допросе 15 мая Салямон дала показания, что является польской шпионкой с 1934 г. и членом ПОВ с 1937 г. Эти показания она подтверждала и в последующем. Допрошенный в качестве свидетеля Уральцев, впоследствии осуждённый Верховным судом, также подтвердил, что она им завербована. По тому времени этих материалов для осуждения Салямон было вполне достаточно, и я считаю, что дело её тройкой рассмотрено правильно.
В деле «Бунда» руководящую роль играл Надеждин, а молодёжным делом руководил Пришивцын.
К аресту Юрьева я подходил очень осторожно, и об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что постановление на арест подписано не мною, а Бутенко, которому, возможно, это постановление просто подсунули.
Оперативные листы были введены не мною, а существовали задолго до моего приезда в Винницу. На предварительном следствии я показал, что санкции на арест по этим листам в основном давал я. Но сейчас из ознакомления с материалами дела устанавливается, что в действительности моя роль в массовых операциях по оперлистам была очень незначительной. Аресты по этим листам намечались начальниками отделов и в своём большинстве утверждались Бутенко. Полностью по этому пункту обвинения вину с себя не снимаю, так как, зная об этой системе арестов, не отменил её, а продолжал её и, подписывая документы на арест, не проверял материалы, послужившие основанием к составлению этих документов.
В приложении № 12 имеется 2 утверждённых мною оперлиста на 287 чел. Приведённые в этих листах компрометирующие материалы по тому времени представлялись убедительными, за исключением, может быть, только 7-ми чел.
В деле я не нашел ни одного оперативного листа, постановления или справки на арест по быв[шим] красным партизанам, которые были бы утверждены мной. Почему же этот пункт обвинения инкриминируется мне? Я его не признаю.
Меня обвиняют в ведении метода групповых допросов. На каком основании делается это, так как ведь ни один свидетель, кроме Данилейко, не показал, что этот метод был введён мною. Наоборот, все свидетели подтвердили, что на оперативных совещаниях я запрещал применение к арестованным физического воздействия, предупреждал против этого. Я разрешил не групповые допросы, а допросы в одной комнате двумя-тремя следователями, каждым своего подследственного. Моя вина здесь в том, что я не сумел вскрыть извращения этого моего указания в 4-м отделе Надеждиным, Редером и Данилейко.
Никогда ни один из сотрудников не высказывал мне сомнение в правдивости того или иного следственного документа, а я не допускал мысли, что они могли быть сфабрикованы или «выбиты». Поэтому признать себя виновным в фальсификации дел или в способствовании этому не могу. Однако, поскольку ряд наших дел судом были прекращены как несостоятельные, я, как начальник органа, несу ответственность, но прошу мне верить, что в то время в эти дела я верил.
О допросе осуждённых к ВМН. По приезде в Винницу ко мне пришел начальник отдела Толчинский с рапортом, в котором он просил дать ему осуждённого к ВМН для учинения очных ставок с лицами, арестованными по его показаниям. С этим фактом я столкнулся впервые и потому не знал, допустимы ли допросы после вынесения приговора, но думал, что раз такая практика существовала до меня, значит, имелось соответствующее разрешение, и потому, в свою очередь, разрешил. Однако у меня всё же остались сомнения и потому я позвонил потом Успенскому и спросил его, допустим ли такой порядок. Успенский ответил, что начальник Управления вправе давать такое разрешение, если это необходимо по делам. В то время Успенский для меня являлся наркомом, его указания были для меня обязательными, но всё же и своей вины по этому пункту обвинения я с себя не снимаю, прошу только учесть, что разрешение допрашивать арестованных после вынесения в отношении их приговора о ВМН я давал только в первые месяцы своей работы, когда как начальник УНКВД был неопытный.
Меня обвиняют в рассмотрении по тройке неподсудных ей дел. Всего таких дел на военнослужащих и специалистов рассмотрено 45, а на сотрудников — 21. Рассматривая на тройке эти дела, я считал, что поступаю правильно, так как до того они направлялись на альбомы. Ознакомившись здесь с приказами по тройке, я признаю себя виновным, что вразрез с этими приказами мною рассмотрены 4 дела на военнослужащих и специалистов (капитан РККА, 2 инженера и 1 врач) и 15 дел на сотрудников НКВД, так как остальные дела на сотрудников были рассмотрены до получения приказа НКВД СССР, запрещавшего их рассмотрение. Агрономов я считаю подсудными тройке, да и до того они также шли в Москву по альбомным операциям.
В чем ещё я действительно виновен? В том что:
Подписывая постановления на арест, особенно по спискам, не проверял материалы, послужившие основанием составления этих списков, а также не проверял показания, когда аресты производились по ним. В известной мере объясняется это тем, что все документы на арест обязательно утверждались прокурором, который проверял их.
Совершенно недостаточно осуществлял повседневный контроль за аппаратом и потому не вскрыл допускавшиеся там искривления. Это объясняется моей перезагруженностью по работе и доверием к аппарату.
Не перепроверял показания арестованных.
Не отменил практику корректировки протоколов и составления их по заметкам. Но это было введено не мною, а Москвой.
В отдельных случаях по ходатайству начальников отделов разрешал применение к арестованным физических методов воздействия. Таких фактов было немного, и на это было указание Успенского.
Мне мало веры как обвиняемому, но я рассказываю исключительно правду.
До Винницы о работе тройки я не имел представления и в ней никогда не участвовал. Для устранения возможных в этой части ошибок я ввёл обязательное зачитывание докладчиком показаний обвиняемых, если они сознавались, а в случае отрицания обвинения зачитывались показания свидетелей. К рассматриваемым делам тройка не подходила формально, о чём свидетельствуют факты возвращения дел к доследованию. Тернивский здесь говорил, что иногда на заседания тройки вызывались обвиняемые, но я лично этого не помню, да и не думаю, чтобы так делалось.
Я во многом виновен, но прошу учесть обстановку, в которой приходилось тогда работать. Я был убеждён, что делаю серьёзное партийное дело, и никаких сомнений у меня не возникало.
С целью предотвращения искривлений в аппарате я неоднократно просил прокуроров почаще бывать у нас при допросах арестованных. Когда мне становились известны факты искривления социалистической законности, я предлагал производить расследование и требовал предания виновных суду, что подтвердят истребованные Военным трибуналом по моему ходатайству документы по этой части.
После постановления ЦК и СНК от 17.ХI.[19]38 г. мною были проведены широкие кустовые оперсовещания по ознакомлению с этим постановлением, с обсуждением на этих совещаниях известных нам фактов искривлений. В декабре мес[яце] по моей инициативе было созвано общее закрытое партийное собрание в присутствии секретаря обкома партии с тем, чтобы ещё раз заострить внимание аппарата, и чтобы сотрудники изложили известные им факты искривлений. Мой доклад на этом собрании был вполне объективным.
По сдаче дел в УНКВД я пытался покончить жизнь самоубийством. Перед этим, не думая, что останусь жить, писал письмо в ЦК и указал там исключительно правду. Недопонимая тогда постановления ЦК и СНК от 17.ХI.[19]38 г., я считал себя неправильно снятым, считал, считаю это и сейчас, что сознательно в безобразиях по УНКВД не виновен. Неужели же я всё время лгал?
Следствие ко мне подходило тенденциозно, тщательно отметало всякую возможность проверки, которую я предлагал. Разве нельзя было уже тогда установить мою невиновность по части групповых допросов? Меня обвиняли по ряду конкретных дел, а между тем ни одного дела мне для ознакомления тогда не дали, несмотря на мои просьбы. Ведь по делу чехов тоже можно было ещё тогда установить, что уже в июне мес[яце] имелись показания о связи обвиняемых по этому делу с германской разведкой.
Павлюк умер 25 марта 1938 г., а Управление мною было принято 19 марта, и, таким образом, приписывать его смерть мне нельзя.
На вопросы суда ПОДСУДИМЫЙ КОРАБЛЁВ:
Насколько припоминаю, Павлюка допрашивал Данилейко. Смерть Павлюка меня встревожила, я на оперативном совещании спрашивал Данилейко, не применял ли он к Павлюку физического воздействия, но Данилейко отрицал. Всё же я дал указание Надеждину расследовать этот факт, но моя вина, что не проверил, как это было выполнено.
В основном имевшие место в УНКВД извращения относятся, судя по показаниям свидетелей, к 4-му отделу и отделению Данилейко. О других отделах они не говорят, а это значит, что я не давал незаконных установок, иначе извращения имелись бы и в других отделах.
К делу приложен список арестованных, умерших в тюрьме. В 1938 г. таких умерших было 30 ч[еловек]. Учитывая, что за тот год через тюрьму прошло свыше 6000 арестованных, смертность составляет сотые доли. Этим я не устанавливаю нормы смертности, но нельзя и считать, что эта смертность является результатом избиения арестованных, так как таких данных нет. О числе умерших арестованных в тюрьме мне стало известно только на следствии, так как до того никто об этом не докладывал. Сам в тюрьме в порядке проверки её состояния я ни разу не был. В этом, безусловно, моя вина, но здесь нужно учесть мою загруженность по работе, и кроме того, тюрьма тогда находилась в ведении моего помощника Бутенко.
Показания свидетелей сгущены. Ведь давались же на предварительном следствии Теушем показания, что за одно заседание мною было рассмотрено 1000 дел. Я не обвиняю свидетелей-сотрудников в том, что они умышленно это делали, но за 3 года впечатления у них округлились. Основания к этой округлённости, конечно, имеются, ибо, как установлено здесь в суде, безобразия в УНКВД были большие.
Свидетели — бывшие арестованные также значительно преувеличивают. Ведь если бы их так избивали, как они показывают, то неизбежно должны были бы быть травмы.
В апреле 1938 г. у Успенского было совещание, на котором он дал установку, что в случае использования отдельными УНКВД установленных для них лимитов по тройке необходимо присылать дополнительную заявку.
Вернувшись с этого совещания, я собрал в отделе сведения о наличии троечных дел и после того направил Успенскому докладную записку об увеличении лимитов.
Я долгое время работал в органах до Винницы, но нигде и никогда меня не обвиняли в извращении социалистической законности. Я, как и многие мне подобные, являюсь жертвой преступной деятельности быв[шего] вражеского руководства.
На вопросы суда подсудимый КОРАБЛЁВ:
Моё преступление объясняется условиями, созданными быв[шим] вражеским руководством НКВД СССР.
(Оглаш[ается] л. д. 54, т. 5).
По этому вопросу я уже дал пояснения. Называя Успенскому цифру просимого мною дополнительного лимита по тройке, я исходил из наличия дел в аппарате.
(Оглаш[ается] л. д. 68-70, т. 5 — рапорт Кораблёва на имя Успенского).
Это моя ошибка. Высказывая свои соображения о целесообразности продлить операцию, я основывался на имевшихся у нас показаниях о наличии повстанческих организаций и на докладах начальников отделов Толчинского и Надеждина. А согласно установок Ежова и Успенского в наличие таких организаций на Украине я верил.
(Оглаш[ается] приказ № 166 по УНКВД).
Этот приказ, видимо, был вызван тем, что один арестованный выбросился в окно, а также тем, что отдельные лица из публики пытались подслушивать и подглядывать, что делается в УНКВД.
Сигналов об избиении Редером арестованных я не имел. Проверка данных о социальном положении Редера и Данилейко была проведена по моему прямому указанию.
Дело «Бунда» я хорошо не помню.
(Оглаш[ается] л. д. 14-17, т. 7 — докладная записка по делу «Бунда»).
Эта докладная записка была составлена начальником 4-го отдела. Кто тогда им являлся, не помню.
На вопросы суда ПОДСУДИМЫЙ КОРАБЛЁВ:
Абзац о взятии арестованных в активную проработку до процесса вычеркнут из этой докладной записки, по-моему, по той причине, что об этом уже сообщалось в Наркомат до того. Активная проработка арестованных перед судом — это, по-видимому, та обработка о поведении на суде, о которой здесь говорили свидетели. Инициатором такой обработки арестованных я не являлся, но она проводилась с моего ведома.
Подсудимый КОРАБЛЁВ:
Я прошу суд учесть, что после массовой операции оперлисты мною не рассматривались, они шли, минуя меня. То же и по арестам бывших красных партизан.
На вопросы суда подсудимый КОРАБЛЁВ:
С целью недопущения каких-либо искривлений при исполнении приговоров к ВМН эти приговоры приводились в исполнение в присутствии прокурора, что по троечным делам вовсе не предусматривалось, и что я ввёл по своей инициативе. Я честно говорю, что о злоупотреблениях бывшего коменданта Бельского при исполнении приговоров я не знал.
Подсудимый КОРАБЛЁВ:
Я дал откровенные показания по всем моментам предъявленного мне обвинения и ничего не утаил.
До Винницы на руководящей работе я не был, условий Украины не знал, и потому установки Ежова и Успенского принял за должное.
По делу видно, что в УНКВД совершены очень тяжёлые преступления, но заверяю суд, что я о них не знал.
В УНКВД я допустил ряд ошибок, и в результате многие невинно осуждены, но в то время я не знал, что материалы дел не соответствуют действительности.
Я родился в семье крестьянина-бедняка, был пастухом, в 15 лет уже пошел в Питер на фабрику. В 1919 г. добровольно вступил в РККА и в том же году был принят в партию.
В органах НКВД работал с 1920 г. и за всё время не имел ни одного взыскания, ни по партийной, ни по служебной линии.
Я — жертва преступной деятельности быв[шего] вражеского руководства.
Прошу верить искренности моих показаний и в соответствии с вашей совестью определить наказание.
жжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжж
6 мая 1941 г.
ПРИГОВОР
ИМЕНЕМ СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК
1947 г., мая 6-го дня, Военный Трибунал войск НКВД Киевского округа в закрытом судебном заседании в составе:
Председательствующего — военюриста 1-го ранга Васютинского и членов: 1. т. военюриста 3-го ранга Нестерова 2. мл. лейтенанта госбезопасности Назарова тпри секретаре военюристе т. Писареве, без участия прокурора и защиты,
рассмотрев дело по обвинению бывш[его] начальника УНКВД по Винницкой области, майора государственной безопасности Кораблёва Ивана Михайловича, 1899 г. рождения, уроженца с. Мисино Холменского уезда, русского, гр[аждани]на СССР, члена ВКП(б) с 1919 года по день ареста, образование низшее, в органах НКВД с 1920 г., несудимого, в момент ареста — заместитель начальника Архангельского бумстроя НКВД, депутат Верховного Совета УССР, и бывш[его] зам[естителя] начальника 3-го отдела УНКВД по Винницкой области, лейтенанта государственной безопасности Запутряева Александра Михайловича, 1903 г. рождения, уроженца д. Боровицы Калининской области, русского, гр[аждани]на СССР, члена ВКП(б) с 1924 года по день ареста, образование незаконченное высшее, в момент ареста — стершего] инспектора при директоре Кировского завода в гор. Ленинграде, несудимого, в органах НКВД с 1934 года, обоих в преступлениях, предусмотренных ст. 206-17 п. «б» УК УССР,
установил:
В практике Винницкого УНКВД в 1938 г. в бытность у руководства бывш. начальника Управления Кораблёва, по установкам последнего, слепо выполнялись вражеские задания бывш. наркома внутренних дел УССР Успенского по проведению массовых арестов гр[ажда]н независимо от наличия компрометирующих материалов на них с последующим применением к арестованным незаконных методов следствия с целью получения от них признания в к-p деятельности для репрессирования возможно большего числа людей, якобы причастных к различным антисоветским формированиям, искусственно создававшимся в Винницком УНКВД по ориентировкам врага народа Успенского.
На этой почве вместо работы по выявлению действительных а[нти]/с[оветских] элементов Кораблёв при участии Запутряева и др. сотрудников УНКВД — Ширина, Майструка, Пришивцына, Данилейко и Бутенко, материалы о коих выделены из настоящего дела, систематически и грубо нарушал социалистическую законность.
Так, например, по Винницкому УНКВД практиковались массовые аресты гр[ажда]н по так называемым оперативным листам, в коих райотделы НКВД по требованию УНКВД сообщали списки лиц с компрометирующими о них данными. На этих списках, а также на оперативных листах, составляемых отделами УНКВД, Кораблёв или его помощник Бутенко без всякой проверки действительных компрометирующих материалов, а в ряде случаев при явном отсутствии таковых, даже судя по их описанию в оперативных листах, делали отметки об аресте людей по указанным спискам, и означенные массовые аресты огулом утверждались Кораблёвым, а затем также без проверки наличия компрометирующих материалов эти аресты санкционировались быв[шим] Винницким областным прокурором Тернивским или его заместителем Другобицким. Так были санкционированы аресты 16/VI-1938 г. по трём оперативным листам 200 человек, в том числе были включены бывшие красные партизаны Гнатюк Даниил, Чабан Кирилл, Пасенко Макар, Ракич, Чернюк и др., на которых никаких компрометирующих материалов на день ареста не было. Означенные оперативные листы вместо Кораблёва были утверждены его помощником Бутенко.
Также были утверждены лично Кораблёвым при участии Ширина и Пришивцына 8/VII-1938 г. два оперативных листа на 287 человек, намеченных к аресту, среди коих оказались ряд лиц, безосновательно включенных, в том числе: Рудось Степан, Сосюк Ефим, Гавриш Константин и др.
При выполнении вражеской установки Успенского о вскрытии якобы повсеместно существующей к-p организации из бывш. красных партизан Кораблёвым произведены были массовые аресты среди б[ывших] красных партизан на Винниччине, из коих впоследствии ряд лиц были освобождены с прекращением о них дел, а часть осуждена к ВМН.
Выполняя эти же преступные установки, Запутряев сфальсифицировал справки на арест 3-х б[ывших] красных партизан — колхозника Полищука Филиппа, участника отряда Котовского, члена ВКП(б) Лазарева Георгия и б[ывшего] командира партизанского полка, члена ВКП(б) Масалова Кузьму.
Не располагая никакими компрометирующими материалами на указанных лиц, Запутряев собственноручно дописал в составленных на них справках о наличии якобы данных об их антисоветской деятельности, на основании чего Полищук, Лазарев и Масалов были арестованы 5-6/VI-[19]38 года, а санкции на указанные аресты от областного прокурора получены были 10-11 июня 1938 года.
Лазарев и Масалов, как видно из приобщённых следственных дел о них, осуждены Особой Тройкой УНКВД под председательством Кораблёва к ВМН лишь на основании их непроверенных и ничем не подтверждённых, явно неправдоподобных признаний в к-p деятельности. Полищук был освобождён позже, в 1939 г.
Под руководством Кораблёва и при его непосредственном участии в 1938 году произведены были также массовые аресты среди партийно-советского актива Винницкой области из лиц, проходивших по показаниям ранее арестованных из этой категории. При этом показания о причастности к к-p организациям добивались преступными методами следствия, как, например, путём групповых допросов, физических мер воздействия и допросов уже осуждённых к ВМН.
Такими преступными путями по б[ывшему] 4-му отделу было создано искусственно дело о к-p организации «Бунд», по коему было арестовано 18 человек, давших под влиянием физических мер воздействия вымышленные показания о своей принадлежности якобы к к-p организации, в результате чего были осуждены 7 чел. к ВМН и 10 чел. к разным срокам ИТЛ. (Один человек умер до суда).
Постановлением Пленума ВерхСуда СССР от 13/IV-1940 г. указанный приговор Винницкого облсуда был отменён и дело прекращено с освобождением всех из-под стражи, за исключением 4-х чел., умерших до отмены приговора в тюрьме.
По этому делу, как явствует из докладной записки Кораблёва на имя врага народа Успенского и показаний свидетелей из б[ывших] подследственных Винницкого УНКВД по этому делу — Эпельбаума, Уринцева и Когана, а также сотрудника Майструка, для всех обвиняемых по этому делу накануне судебного процесса, проводившегося в тюрьме, была создана такая обстановка, которая должна была их заставить подтвердить на суде ранее вынужденные на следствии показания.
Так же сфальсифицировано было по б[ывшему] 4-му отделу при участии Ширина, Пришивцына и Майструка дело о бывш. 3-ем секретаре обкома КП(б)У Юрьеве, секретаре горкома КП(б)У Лунькове и др., коих под влиянием физических мер воздействия также заставили дать вымышленные показания о своей причастности якобы к право-троцкистской к-p организации, и, добившись от них провокационным путём подтверждения этих показаний на суде, в результате чего Юрьев и др. были осуждены к ВМН, а часть — к разным срокам лишения свободы. Все они освобождены в результате отмены приговора кассационной инстанцией.
Аналогична фальсификация дела на работников сахарной промышленности — Кожушко, члена ВКП(б) с 1917 г., гл[авного] инженера, награждённого орденом Трудового Красного Знамени, и директоров сахарных заводов Матчинова и Доленко, осуждённых было по вынужденным у них показаниям к разным срокам ИТЛ, а ныне освобождённых из-под стражи.
Таким же преступным путём в Винницком УНКВД под руководством Кораблёва пытались создать дело «Молодая генерация», по коему были арестованы ряд лиц, подозреваемых в принадлежности к молодёжной к-p организации, в том числе и б[ывший] сотрудник УНКВД Фукс, позже в числе других освобождённый из-под стражи.
По б[ывшему] 3-му отделу в числе арестованных бывш. бессарабцев арестована была по подозрению в шпионаже политэмигрантка Райзман Ася, которая на протяжении всего следствия категорически отрицала инкриминируемую ей шпионскую деятельность, указывая в своих показаниях пути и лиц, в том числе членов партии, через которых следствие могло бы проверить правдивость её показаний. Несмотря на это, к Райзман были применены тяжёлые физические меры воздействия, в результате которых она длительное время пролежала в больнице, а затем Райзман в ночь с 28/VI на 29/VI-[19]38г. пыталась покончить жизнь самоубийством, но была снята с петли.
Запутряев, зная о незаконных методах следствия по делу Райзман и полном игнорировании следствием необходимой проверки её показаний при наличии отрицания ею обвинения в шпионской деятельности, всё же допустил оформление дела Райзман на судтройку, в результате чего она была осуждена к ВМН.
При активном участии Запутряева допущена была также фальсификация по делу о чешской к-p националистической организации, по коей по заданию Кораблёва были переоформлены протоколы допросов арестованных по этому делу Вашировского, Явурека и др. в числе 10 человек, показания коих о шпионской
деятельности в пользу чехословацкой разведки были переделаны Запутряевым и Водкиным (осуждён ранее за искривление соц. законности) на шпионаж в пользу германской разведки. При этом протоколы последних допросов были датированы задним числом, а старые протоколы из дела изъяты. Все они осуждены судтройкой УНКВД под председательством Кораблёва к ВМН.
Помимо указанной преступной практики, допущенной Кораблёвым по судостройке, им также грубо нарушена директива НКВД СССР за № 189 1938 года о неподсудности судтройке дел о специалистах (инженерах, врачах и т. п.), сотрудников НКВД и войск НКВД, а также военнослужащих со званием. После получения указанной директивы Кораблёвым пропущены через судстройку в сентябре и октябре 1938 г. ряд лиц указанных категорий, в том числе начальник штаба дивизии, имевший звание капитана, инженеры сахарных заводов, врачи, агрономы и сотрудники НКВД.
Привлечённые по настоящему делу к уголовной ответственности Кораблёв и Запутряев виновными себя признали частично, ссылаясь на обстановку при вражеском руководстве в НКВД УССР — Успенского в 1938 году.
Однако материалами дела и свидетельскими показаниями Кораблёв и Запутряев полностью изобличаются в инкриминируемых им преступлениях. При этом, как предварительным, так и судебным следствием вскрыты и карьеристские побуждения Кораблёва в совершённых им преступлениях, что подтверждается его докладными записками на имя врага народа Успенского, имеющимися в деле.
На основании изложенного Военный Трибунал признал виновными Кораблёва и Запутряева в том, что будучи первый — начальником областного Управления НКВД, а второй — ответственным оперативным работником УНКВД по Винницкой области и злоупотребляя своим служебным положением, грубо нарушали социалистическую законность, что выразилось со стороны обоих в производстве массовых необоснованных арестов, применении незаконных методов следствия, а также в фальсификации дел о к-p организациях, в том числе и безосновательных арестах б[ывших] красных партизан и лиц из партийно-советского актива. При этом Кораблёв признан виновным также в том, что из карьеристских побуждений стремился к всемерному расширению контингента лиц, намечаемых к аресту, и ускорению пропуска их через судтройку, в том числе и лиц неподсудных ей. В результате чего, как через судтройку, так и другие судебные инстанции были пропущены ряд дел по явно необоснованным материалам обвинения и осуждены к ВМН и разным срокам лишения свободы ни в чём не повинные граждане, в том числе и два б[ывших] красных партизана Лазарев и Масалов, дела на коих сфальсифицированы при участии Запутряева, каковые — преступления, учитывая их отягчающие обстоятельства, предусмотрены ст. 206-17 п. «б» УК УССР в отношении обоих.
В силу чего и руководствуясь ст. ст. 296 и 297 УПК УССР,
приговорил:
Кораблёва Ивана Михайловича и Запутряева Александра Михайловича на основании ст. 206-17 п. «б» УК УССР, лишив обоих присвоенных им специальных званий: первого — майора госбезопасности, а второго — лейтенанта госбезопасности, обоих к высшей мере наказания — расстрелу.
Приговор может быть обжалован в 5-тидневный срок со дня вручения выписки из приговора обоим осуждённым через ВТ, вынесший приговор, в Военную коллегию Верховного суда СССР.
Председательствующий Васютинский
Члены: Нестеров, Назаров
жжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжж
24 июня 1941 г.
ОПРЕДЕЛЕНИЕ № 5-5389
ВОЕННАЯ КОЛЛЕГИЯ ВЕРХОВНОГО СУДА СОЮЗА ССР
В составе: Председательствующего Армвоенюриста УЛЬРИХ[А] и членов Диввоенюриста СУСЛИНА, Военюриста 1 ранга ЧЕПЦОВА,
рассмотрев в заседании от 24 июня 1941 г. кассационную жалобу КОРАБЛЁВА Ивана Михайловича и ЗАПУТРЯЕВА Александра Михайловича на приговор ВТ войск НКВД Киевского округа от 6 мая 1941 г. по делу осуждённых за преступления, предусмотренные ст. 206-17 п. «б» УК УССР — ОБОИХ к РАССТРЕЛУ с лишением специальных званий: первого — майора госбезопасности, а второго — лейтенанта госбезопасности, заслушав доклад тов. Суслина,
заключение помощника Главного Военного Прокурора тов. Малярова об оставлении приговора в силе,
ОПРЕДЕЛИЛА:
Виновность КОРАБЛЁВА и ЗАПУТРЯЕВА в совершении преступлений, предусмотренных ст. 206-17 п. «б» УК УССР, материалами предварительного и судебного следствия доказана, однако, не усматривая необходимости в применении к ним высшей меры уголовного наказания, применить в отношении их ст. 46 УК УССР и заменить КОРАБЛЁВУ и ЗАПУТРЯЕВУ расстрел лишением свободы в ИТЛ сроком по десять лет каждому без поражения в правах, но с лишением специальных званий КОРАБЛЁВА — майора госбезопасности, ЗАПУТРЯЕВА — лейтенанта госбезопасности.
Подлинное за надлежащими подписями.
ВЕРНО: Пом. секретаря Военной коллегии Верхсуда СССР
ТЕХНИК-ИНТЕНДАНТ 2 РАНГА Шуманов
Препровождается вместе с делом в 29 т. в 1-й спецотдел НКВД СССР. Копии: в ВТ Войск НКВД Киевского Округа для исполнения, копия в ГВП — для сведения.
2/VII 1941 г. №5-5389
Секретарь ВК
Шуманов
На документе имеются:
1) заверяющая круглая печать с гербом СССР в середине и надписью по окружности: «Верховный Суд Союза ССР. Военная Коллегия»;
2) прямоугольный штамп с надписью: «НКВД СССР. Вх. 350992 от 4/VII 1941 г.».