Весенний день медленно перетекал в вечер, но солнце, словно не желая уходить, продолжало щедро заливать землю потоками неожиданного тепла. На улице стоял обычный для этого времени года шум. Горожане, наконец-то дождавшиеся настоящей оттепели, словно очнулись от зимней спячки. Серые, неприглядные сугробы исчезли под напором поливальных машин, прошедших по проспекту, и теперь от них весело бежали ручьи, сверкая на солнце серебряными нитями, устремляясь вниз, к переулку, а дальше, по Замятнической улице, к небольшой церкви.
В самой церкви сегодня тоже было неспокойно и суетно. Из небольшого микроавтобуса выпорхнула группа людей — женщины в платьях и ярких платках: нежно-голубых, изумрудно-зелёных, белоснежных. Платки им, как ни странно, были очень к лицу. Мужчины, напротив, выглядели строго: костюмы, галстуки, начищенные до блеска ботинки.
Из другой машины, поменьше размером, вышла молодая женщина. Держалась она сосредоточенно и осторожно, словно несла хрупкую драгоценность.
— Женя! Ну что же ты сама-то? Надо было подождать меня, я бы подал тебе руку! — обежав машину, муж бросился к ней, с беспокойством оглядываясь на дверцу.
— Не кричи, Боря. Андрей только что уснул, — устало прошептала Евгения, бросив быстрый взгляд на мужа. — Хорошо бы он не проснулся и не раскричался. Я так боюсь, Борис… — добавила она растерянно, крепче прижимая к себе свёрток.
Евгения никогда раньше не крестила младенцев. Да и матерью она стала в первый раз, поэтому сейчас её пугала мысль, что маленький Андрей испугается, начнёт истошно вопить, как это случилось неделю назад во время купания в ванночке. Тогда он так разошёлся, что Борис, не на шутку перепугавшись, вызвал доктора. Приехала спокойная, даже немного флегматичная на вид педиатр Наталья Викторовна, постояла в прихожей, тяжело вздыхая, прошла в комнату, где молодая мать, обессиленная, носила на руках извивающегося малыша, откашлялась и властно произнесла:
— Положите.
— Что? Извините, я не расслышала, что? — Женя помотала головой, чувствуя, как сознание затуманивается от усталости и паники.
— Ребёнка положите на пеленальный столик, немедленно! Чего вы его трясете, как погремушку? Небось, уже все косточки в голове перепутали! — громко и отчётливо произнесла Наталья Викторовна, наклонившись прямо к уху опешившей матери.
— Господи! — Женя всплеснула руками, её тонкие бровки удивлённо взметнулись вверх, и она в ужасе уставилась на мужа.
Борис только усмехнулся в ответ, разводя руками.
Эта Евгения была сама ещё совсем ребёнком, юной девчонкой, а вот уже родила Борису сына, первенца, наследника. Но как его растить — не знали ни он, ни она.
— Да положи ты его уже, наконец, не бойся! Так… Такусиньки… Ой, какие же мы крепенькие! Какие бусечки! — засюсюкала фельдшер, ловко принимая малыша из рук матери. — А на папу как похож! Вылитый!
Услышав это, Борис гордо выпрямился и расправил плечи. Вот это был другой разговор! А то тёща всё твердила своё: «Женина порода, Женечкина, Романовых!»
Но Борис тоже сразу заметил — в сыне явно прослеживалась Говоровская порода! Особенно форма носа. Уши, конечно, пока немного смазаны, но это, как говорится, дело наживное.
— Лобастенький такой. Наверное, мыслей там — полные полочки, одни таланты! — продолжала приговаривать Наталья Викторовна, внимательно осматривая младенца. — Папаша, а вы чего стоите столбом? Оконце прикройте, а то простудите потомка!
Борис тут же кинулся выполнять указание, торопливо задвигая раму.
— Доктор, а что с ним такое, скажите? Он никогда так не заходился в плаче, а тут вдруг… — уже сама готовая разреветься, прошептала Женя, с мольбой глядя на врача.
— А что с тобой, милая? Мужчину родила, а не девчоночку, — усмехнулась Наталья. — Тут совсем другое дело! Парень, да ещё лобастенький — он характер сразу показывает. Папа, поди, тоже мамку свою в детстве мучал, голосил на всю округу? А, папаша?
Она что-то говорила, шутила, мягко посмеивалась, но при этом её руки работали быстро и профессионально: она ловко осматривала малыша, крутила его и так, и сяк, осторожно расправляла прижатые к животу ножки, разводила в стороны сведённые судорогой ручки.
— Колики, — вынесла свой вердикт Наталья, закончив осмотр. — Обычное дело. Я сейчас напишу, что и как принимать. Ой, да перестаньте вы так трястись, мамаша! Это всё поправимо, не навсегда. Мальчик у вас хороший, крепкий, здоровый. Сами-то как себя чувствуете? Ой, господи, да дайте вы ему пустышку, в конце концов! Бедный ребёнок надрывается!
— Мы категорически против всяких пустышек! — Борис сделал шаг вперёд, чувствуя, что должен защитить свой авторитет. — Это совершенно ни к чему, только баловство.
— Против? — переспросила Наталья с таким видом, будто речь шла о погоде. — Евгения… Ах, да, Семёновна, точно… Так, давайте-ка вы отдайте младенца отцу и ступайте на кухню, приготовьте чай. И заверните покрепче — так для него будет надёжнее и спокойнее.
Женя сначала отрицательно замотала головой, но потом, осознав, что вымотана до предела и уже ни на что не способна, осторожно переложила Андрюшеньку в руки мужа.
— Вот и славненько. А теперь пойдёмте, дорогая вы моя, попьём чайку, — сказала Наталья Викторовна, беря Женю под локоток. — Ой, — хохотнула она, — да чаю, чаю, а не чего покрепче! Ой, ну как дети малые, ей-богу, вечно с этими мамашами!
И, увлекши сопротивляющуюся Женю за собой, она повела её прочь из комнаты.
А Борис, оставшись один, бережно прижал к себе сына, подошёл к окну и принялся тихонько уговаривать его успокоиться, что-то шепча на ухо…
На кухне было темновато, прохладно и пахло молотым кофе.
— Так-с… Чайник есть, сахар, конечно, тоже наверняка найдётся. Заварим покрепче, на стол накроем. И закусить бы чего-нибудь не помешало… — Наталья Викторовна с видом заправской хозяйки осмотрела скромное убранство.
Женя молча выставила на стол две чашки. Она никак не ожидала, что фельдшеры из неотложки, да ещё детской, бывают такими… Она не сразу подобрала слово.
— Какими это «такими»? — уточнила Наталья, внимательно посмотрев на девушку.
Молодая мать вздрогнула, осознав, что начала размышлять вслух, а это, наверное, первый признак того, что нервы на пределе.
— Ну… Не ругают меня ни за что, не читают нотации, как надо жить и растить ребёнка. А просто… По-человечески, что ли, — пожала плечами Женя, чувствуя неловкость от своей откровенности. — Наверное, здорово быть детским врачом. Знать все болезни, уметь их лечить, ничего не бояться.
Наталья тоже пожала плечами, усмехнувшись своим мыслям. Ох, если бы эта наивная Женя знала, какой она, Наталья, была матерью поначалу, даже несмотря на своё медицинское образование…
— А чему вас учить-то? — перебила она её размышления. — Книжки сейчас все, слава богу, читать умеют. Если в книжке чего непонятно — интернет всегда в помощь. Проблемы-то у всех молодых родителей одинаковые. А я вижу, что вы мать ответственная. И термометр в ванночке плавает, и халатик на вас чистенький, и ребёночек ухоженный. Давайте пейте чай, пока время есть! Пейте, вам говорят! — она подвинула к хозяйке невесть откуда взявшуюся чашку с дымящимся чаем. — Просто вы испугались, просто ваш Андрей показал свой характер, свой голос, бывает. Но если надо, я могу и прикрикнуть для порядка, чтобы всё было, как вы себе представляете? — с лёгкой улыбкой спросила Наталья.
— Не надо, — пискнула Женя, а потом, не выдержав, расплакалась, закрыв лицо руками.
— Вы чего это? — испугалась Наталья Викторовна.
— Я устала, — сквозь слёзы проговорила Женя. — Я спать хочу, просто до ужаса. Андрей ест очень много, подгузники терпеть не может, если они мокрые, а у меня уже просто нет сил… — она всхлипывала, по-детски кривя губы. — Я не помню, какой сегодня день, какой месяц, даже своё имя, кажется, забыла. Всё как в тумане. Я не выдержу этого, вы понимаете? Мне же сессию надо закрывать, мы с Борисом учимся. Мне ещё три экзамена сдать, а я не могу сосредоточиться. И вообще ничего уже не хочу…
Наталья Викторовна задумчиво кашлянула, обдумывая услышанное.
— А помощники где? — поинтересовалась она, быстро тыкая пальцем по экрану планшета, который издавал какие-то булькающие звуки, принимая информацию. — Родня есть?
— Есть. Но… Свекровь со свёкром живут далеко, сюда не приедут. Нам к ним самим перебираться тоже не с руки. А мои… Мои родители были против нашей свадьбы, а потом и против того, что Андрей родился… — Женя шмыгнула носом. — Нет, внук им, конечно, понравился. Но мама сразу сказала, что мы поторопились, что надо было сначала с институтом разобраться, а уж потом… В общем, мы поругались, и мама сказала, что помогать не будет. Я сама во всём виновата, да? — она подняла на Наталью заплаканные глаза.
— Виновата? В том, что стала мамой? В том, что такого славного мальчугана тебе небеса послали? — Наталья покачала головой. — Ну да, конечно, виновата. Стала счастливее ещё на целый килограмм. Нет, на пять-семь килограммов, да?
— На четыре с небольшим, — улыбнулась Евгения сквозь слёзы, шмыгая носом. — Андрей наш весит четыре килограмма шестьсот граммов.
— Ну вот видишь! Отхватила ты себе, девчонка, такой подарок, какой не каждой даётся. Стыдно тебе должно быть, ага! — Наталья Викторовна подмигнула, подбадривая её. — Поесть тебе надо как следует. Слышишь? — она подняла вверх указательный палец. — Вон, твои мужики затихли. Может, и не понадобится та пустышка… Садись, ешь и ложись спать. Твой сынок так накричался, что теперь будет долго дрыхнуть без задних ног. И тебе это просто необходимо. А я пойду уже. Вот, я всё вам расписала, за «стулом» проследите, массажик делайте, — она положила перед Женей исписанный листок. — И самое главное — не нервничать. Всё у вас наладится, милая! Обязательно всё будет хорошо!
Наталья погладила девчушку по худенькому плечу и, собрав свои вещи, тихо вышла.
Женя, словно боясь, что у неё сейчас отберут еду, быстро съела котлету, запила всё чаем с яблочной пастилой — Борис где-то раздобыл настоящую, домашнюю, — и тут же легла на кухонном диванчике, даже не раздеваясь. Она хотела укрыться пледом, но сил дотянуться до него из-под подушки уже не осталось. Так и уснула — в одежде, свернувшись калачиком.
Это было как будто вчера.
А вот теперь Женя в красивом кремового цвета платье и удобных туфельках на низком каблуке стоит с Андреем на руках перед входом в небольшую крестильную, примыкающую к церкви с правой стороны. Сегодня у Андрея крестины, и Женя снова боится, хотя уже совсем по-другому — не за его здоровье, а за то, чтобы церемония прошла гладко.
— Женя, пора заходить! Ну давай мне его сюда, я сам отнесу. Ах ты мой сладкий пацанёнок! — сюсюкает с сыном Борис и уверенно, широким шагом направляется к остальным гостям.
Скоро они все зайдут внутрь, начнётся таинство крещения, Андрей, возможно, всхлипнет пару раз, немного покапризничает, но потом обязательно распахнёт свои ясные голубые глазёнки, встретится взглядом с нарисованными на потолке святыми и как будто тихо ахнет от удивления, открывшегося перед ним нового мира. Гости будут радостно улыбаться, а крёстная, Женина подруга, которая тоже ещё совсем молодая и немного растерянная, одобрительно кивнёт.
— Андрей у нас — крепкий орешек! — шепнёт она Жене на ухо. — Молодцы вы, ребята!..
Тем временем Наталья Викторовна, никем не замеченная, медленно зашла через кованые ворота в церковный дворик и перекрестилась, бросив взгляд на золотые купола.
Рядом, прислонившись к ограде, стоял мужчина в замусоленной кепке и старой, но чистой куртке с капюшоном, поверх которой, однако, был надет приличный костюм. Он скептически разглядывал горящий на солнце крест, но Наталья была твёрдо уверена: иногда только Господь Бог, ну или какая-то другая добрая Сила — называй, как тебе удобнее, — может прийти на помощь.
— Вы бы, молодой человек, кепочку свою сняли, всё-таки не в подворотне находитесь, а в святом месте! — сделала ему замечание Наталья.
Мужчина нехотя стянул с головы кепку, оголив лысеющую макушку, и небрежно расчесал пятернёй жидкие волосёнки. Наталья Викторовна осуждающе покачала головой, подумав про себя: «Никаких традиций, ничего святого в людях не осталось…»
— За «молодого человека» спасибо, конечно, — буркнул он, но всё же повернулся и, как и она, стал смотреть на счастливую пару, вносящую младенца в крестильную.
— Хорошие крестины, красивая пара, и ребёнок у них, видно, замечательный! — кивнула фельдшер, но подходить к Жене не стала — та уже, наверное, и не вспомнит её.
— Крестины как крестины, обычная церемония. Только ребёнка зря мучают! — отрезал мужчина, пряча кепку за спину.
— Вы ничего не понимаете, молодой человек… Абсолютно ничего… — печально покачала головой женщина.
Эти слова вдруг перенесли Наталью Викторовну на много лет назад. Тогда она сама, обезумев от страха, кричала мужу:
— Дмитрий, нам надо его покрестить, обязательно! — не просто говорила, а почти кричала она от бессилия, страха и дикой усталости. — Я чувствую, что тогда всё обязательно наладится и Сашка выздоровеет! Слышишь меня?!
Воспоминание нахлынуло внезапно, вырвав Наталью Викторовну из настоящего.
У неё с мужем тогда родился сын, Дима. Это была большая радость, огромное счастье. Молодые, полные сил, она сама — педиатр, красота же! Казалось, уж у них-то всё будет легко, просто и правильно.
Пётр ходил тогда гордый, с сияющими глазами, выпивал с друзьями за здоровье наследника, шутил, примеряя на себя звание «бати», мечтал о рыбалке, о том, как поедет с Димкой к друзьям, научит его ездить на лошади, рубить дрова и делать настоящие мужские дела…
А потом, в самый разгар того законного веселья — Пётр ведь тоже изрядно нанервничался, пока жена почти десять часов не могла разродиться, — раздался звонок из роддома.
Ситуация критическая. Шансов почти нет. Так иногда случается, без видимой причины…
— Что? Я не понял, что вы мне говорите! — прошептал тогда в трубку Пётр, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он оглянулся на своих краснолицых, весело улыбающихся друзей и медленно осел на табуретку. — Я ничего не понял…
Он не понимал, как у матери-врача, у педиатра, чья специальность — дети, могло так случиться, что её собственный новорождённый сын подхватил какую-то опасную инфекцию. Как вообще такое могло произойти, что его, Петров, сын может умереть, даже не дожив до своего первого месяца? Как это могло быть справедливо?!
И тогда были долгие больницы, сильнейшие лекарства, тонкая игла прямо в головке крошечного новорождённого Димы. Были бесконечные слёзы Натальи и упрямая, глухая злость Петра, его бесконечные препирательства с медперсоналом и громкий скандал с заведующим отделением, который был их хорошим другом семьи, Андреем Владимировичем.
— Ты мне, Андрей, скажи, как есть! — стучал кулаком по столу в кабинете друга Пётр, стучал так, что в соседней комнате жалобно звенели колбочки и пробирки в стеклянном шкафу. — Ты мне скажи правду! Кто виноват?! Я тебя спрашиваю, кто?!
— Петя, ну какая сейчас, в самом деле, разница, кто виноват? — устало ответил Андрей Владимирович, потирая переносицу. — Ты лучше о другом думай. Скоро их выпишут, Наталью с Димой. А ты им обеспечь полный покой, заботу, продуктов накупи самых лучших. Ей надо хорошо кушать, ему тоже нужно мамино молочко… Давай по маленькой? Я уже, считай, не на работе, — он взглянул на настенные часы.
— А ты, Андрей Владимирович, всегда «не на работе». Я вообще удивляюсь, что ты сейчас вообще трезвый! — прорычал Пётр, сдерживая кипящую ярость. — И кушают, знаешь кто? Свиньи. Вот они кушают и жиреют. А мои… Мои там… — он стал дрожащей рукой тыкать в сторону двери, туда, где на пятом этаже, в изолированном боксе, лежали «его», самые родные люди. — Я их сгною, понял? Если с них хоть один волос упадёт… Я всех вас тут сгною!
И он вышел, со всей силы хлопнув дверью. Удар был такой силы, что от косяка отлетела доска и, жалобно скрипнув, повисла на одном гвозде, скалясь торчащими остриями…
С тех пор Андрей Владимирович больше никогда не переступал порог их дома. Не отмечал с ними праздников, не гулял и не ездил купаться в Серебряный Бор. Он обиделся тогда на Петра на всю жизнь. Оскорбился до глубины души.
Наталью с сыном, слава богу, выписали. Пётр, не доверяя больше никому, сам довёз их на такси до дома и быстро поднял в квартиру. Дома его ждала стерильная чистота — хоть операции проводи.
— Петя… Петенька… Я тебя так сильно люблю! Я и тебя, и Димку нашего люблю больше жизни! — плакала и целовала мужа Наталья, прижимаясь к его груди.
Потом заплакал ребёнок, и они принялись его кормить, купать, укачивать, словно ничего не случилось. Казалось, что все кошмары остались позади.
Но через неделю у Димы снова поднялась температура, а по всему тельцу пошла какая-то пугающая сыпь.
— Слабый иммунитет, — вынесла свой вердикт приехавшая по вызову врач-педиатр. — Придётся снова ложиться в больницу, Наталья Викторовна. Вы и сами всё понимаете — тут всякое возможно. Ну чего ты ревёшь, девочка моя?! Мы с тобой и не таких пациентов вытаскивали! Наталья! Соберись, тряпка!
Это дурацкое прозвище — «тряпка» — будто отрезвило Наталью, ударило по щеке. У неё противно заныли зубы от напряжения, противно стало от собственных слёз, от того, что она никак не может собрать сумку в больницу. Мозг словно отупел, покрылся противной плесенью паники.
— Хорошо. Через десять минут мы будем готовы, — бесцветным, безжизненным голосом произнесла она. — Пётр, помоги мне, пожалуйста, собрать вещи Димы.
Она попросила о помощи, потому что чувствовала, что не может сама. Ничего не могла. Она хватала одну вещь, тут же клала её на место, бралась за другую — и снова бросала, понимая, что не то… В тот момент она чувствовала себя никчёмным врачом, раз её собственный сын так сильно болеет. Никчёмным врачом и беспомощной матерью…
Из наступающей серой, вязкой темноты отчаяния Наталью вытащила тогда простая девчонка, санитарка Надежда, работавшая в той самой больнице.
Здание из красного кирпича, мрачное, тяжёлое, с большими, но всегда казавшимися тёмными окнами, всегда наводило на Наталью тоску. Сколько же им ещё здесь придётся пробыть? И как выдержать эти бесконечные уколы, после которых Дима кричал так, будто его разрывают на куски?
А ведь Наталья сама лечила «и не таких» детей! Но со своим ребёнком всё было по-другому. Тут не хватало того холодного профессионального спокойствия. Обычная ровная жалость к маленькому пациенту уступила место трепетной, всепоглощающей, сумасшедшей и слепой материнской любви. Как же «отрезветь» и начать думать головой?
— Ой, какой же он у вас славный! А как поёт он, заслушаешься! — щебетала Надя, бодро шваркая мокрой тряпкой по полу. — Я ещё на первом этаже была, иду и уже слышу, как ваш Дима кричит. Ну, думаю, второй Шаляпин растёт или этот… Как его, мама моя постоянно слушает… Ну, полный такой… Паваротти!
Трескотня этой санитарки поначалу ужасно раздражала Наталью. Какие-то Паваротти, Карузо, Корелли… Кто вообще все эти люди? И зачем о них говорить сейчас, когда Диме, а значит и ей, так невыносимо трудно?
Но в этой простой девчонке было то, чего так не хватало образованной Наталье: она не лезла с фальшивыми утешениями, не смотрела жалостливо, как на умирающего, и не поглаживала по руке, приговаривая дежурное «всё будет хорошо». Надя просто жила своей обычной жизнью и была абсолютно, по-детски спокойна за то, что с Димой действительно всё будет отлично.
Надежда, как позже узнала Наталья Викторовна, до семнадцати лет жила в деревне. Мать у неё рожала каждый год, пока совсем не обессилела и не заболела. Все младшие дети были на попечении старшей дочери Нади. Она их выхаживала, баюкала по ночам, учила уму-разуму. И то ли от необразованности, то ли от этой невероятной внутренней силы и наивной веры в лучшее она ни на секунду не сомневалась, что каждый из её братьев и сестёр вырастет и не пропадёт.
И в Диме она тоже ни капли не сомневалась.
Надя много чего повидала на своём веку. И синюшного, почти уже неживого младенца, которого нечаянно придавила собой во сне обессилевшая мать-соседка. И как она сама бегала ночью по зимнему полю босиком, разыскивая своего ушедшего играть младшего брата…
— А на улице-то сегодня совсем тепло, весна! — продолжала трещать Надя, выжимая тряпку. — И утки уже прилетели с юга. Диме вашему обязательно понравится, когда он подрастёт! Вот увидите!
А потом она вдруг сказала одну удивительную, совершенно странную фразу, которая повергла Наталью в ступор.
— Я думаю, он у вас вырастет и станет футбольным болельщиком, — убеждённо заявила Надя. — Представляете, как его будет на стадионе слышно? Ого-го! Голосище — отличный!
Надя сказала это и ушла дальше, блямкая своим железным ведром, а Наталья вдруг ясно, как наяву, представила, что у её сына впереди — целая огромная жизнь, необъятная и счастливая. И что всё не заканчивается вот здесь, в этой палате с её неприятным, белым, холодным светом, от которого так болят глаза…
В ту ночь ей приснился сын. Он уже совсем взрослый, с широченными плечами — потому что, конечно, будет заниматься спортивной гимнастикой, чтобы развить мышцы, — сидит на трибуне переполненного стадиона и смотрит футбол. И кричит так громко, что его, наверное, слышит даже вратарь на противоположном конце поля…
Наталья тогда первый раз за всё это долгое время проснулась с чувством лёгкости и даже немного отдохнувшей.
— Просто я устала бояться, — храбро заявила она мужу, когда тот приехал навестить её в больнице.
Пётр только хмыкнул в ответ, помялся немного, а потом сгрёб Наталью в охапку своими большими, сильными ручищами и крепко поцеловал, не обращая внимания на окружающих.
— Вы что это тут устроили?! Наталья Викторовна, сами же врач, а такое безобразие позволяете! — прикрикнула на них проходившая мимо старшая медсестра, но счастливым супругам было уже всё равно…
Та же самая Надя вскоре убедила Наталью, что Диму обязательно нужно покрестить.
— Вы только подумайте, это же совсем не сложно — один раз сходить в церковь и окрестить! — рассудительно говорила девушка. — А зато потом ангел-хранитель у него на всю жизнь за спиной будет! Я всех своих братьев и сестёр покрестила, и теперь я за них спокойна. За всеми не уследишь — их же много! А ангел всегда быстрее меня окажется, если что.
Наталья поначалу сомневалась, но в конце концов согласилась.
— Пётр, я уверена, что после этого он будет меньше болеть! — уговаривала она мужа. — Я понимаю, это звучит немного странно для тебя, но… Не волнуйся, я сама схожу в церковь, сама договорюсь! Ты только не переживай… — она гладила его по руке, кивая собственным словам. — Сделай это ради меня, Петя, пожалуйста…
— Ты что, совсем с ума сошла?! — вскочил вдруг Пётр, готовый закричать, но тут же испугался, что разбудит ребёнка, и перешёл на свистящий шёпот. — Наталья, ты же взрослый, образованный человек! Ты в медицинском институте училась! Ты науку знаешь! Какое крещение, объясни мне?! Он, — он мотнул головой в сторону детской кроватки, — только-только поправился, тьфу-тьфу-тьфу! — Пётр быстро постучал костяшками пальцев по деревянной спинке стула. — А ты его хочешь тащить в церковь, в стресс, в незнакомое место, среди чужих людей!
Наталья металась между железной логикой мужа, простой и ясной уверенностью Нади и своими собственными, смутными страхами: «А вдруг он снова заболеет после этого?»
Она посоветовалась с родителями, но те только руками развели.
— Тебе что ни посоветуй, всё равно потом будешь виноватой! — отмахнулся отец.
Мать вообще не поняла, зачем нужны такие сложности: достаточно просто хорошо кормить ребёнка, ведь дети болеют только от нехватки витаминов…
И тогда Наталья решилась. Она сделает так, как считает нужным, и никого больше не будет слушать.
Крещение Дмитрия вышло весьма нестандартным.
Они пригласили только самых близких и проверенных друзей. Крёстной стала Натальина подруга, крёстным — лучший друг Петра. Пётр стоял в сторонке и страдальчески смотрел на сына, представляя, как того сейчас будут макать головой в холодную купель, как ему будет страшно и холодно. И руки у батюшки какие-то волосатые, и борода длинная, прямо в лицо ребёнку лезет! Наталья, верно, сошла с ума, если согласилась на такое.
В семье Петра все, абсолютно все, были убеждёнными атеистами. Все! До седьмого колена, как он сам любил говорить.
Но… но жена так просила, так уговаривала… И он, скрепя сердце, согласился.
Всё было неловко с самого начала. Они с трудом передали Диму батюшке и замерли. И тут Дима начал морщиться, громко застонал, а потом зашёлся в отчаянном плаче.
Сердце Петра не выдержало. Он рванул вперёд, буквально выхватил сына из рук опешившего священника и прижал к себе, пытаясь успокоить. Он стал его уговаривать, что-то шептать на ухо, гладить по покрытой мягким пушком головке, баюкать как маленького. А потом, не говоря ни слова, выскочил из тесной комнатёнки и унёс прочь свою драгоценность — своего сына, решив, что никакое крещение не стоит таких мук.
Наталья с батюшкой так и остались стоять с открытыми ртами. Но священник, помолчав, только улыбнулся в бороду — уж очень трогательным был этот порыв.
— Да вы не волнуйтесь так, матушка, — тихо и добродушно произнёс он, обращаясь к Наталье. — Бог всё видит. Он видит сердце вашего супруга. И так уже наделил вашего сына ангелом-хранителем. А за такую отцовскую любовь и за душевную простоту сторицей воздастся…
После этого случая никто больше к теме крещения не возвращался. Они тихо посидели у супругов дома, поели, поговорили о пустяках и разошлись.
Права была тогда Наталья или нет — но Дима после того дня выправился, болеть перестал, начал набирать вес и рост. И Наталья считала это не иначе как даром Бога.
И знала бы сейчас эта девочка Женя, стоящая у церкви, как растерянно и беспомощно смотрела когда-то Наталья Викторовна на своего собственного сына, то она бы поняла, что все матери на свете одинаковы. Кто-то более уверен в себе, кто-то менее, но отчаяться и устать может любая из них.
Когда Диме было семь лет, он, жуя на ходу бутерброд с колбасой, возвращался из школы привычными дворами. На его пути, прямо из-за мусорных баков, вдруг выросла большая лохматая тень.
Дима присмотрелся — это была собака. Огромная, лохматая и очень злая. Она была голодна и озлоблена постоянными пинками от мужиков, которые гоняли её на рынке палками. Еле убежав от них, она теперь опять натолкнулась на человека.
Собака глухо зарычала, оскалилась и медленно пошла вперёд, прижимая голову к земле.
Дима испуганно всхлипнул, выбросил свой бутерброд и уже хотел броситься наутёк, ноги сами несли его прочь.
Но тут на его плечо легла большая, сильная и удивительно тёплая рука.
— Стой спокойно и не двигайся, — услышал мальчик низкий мужской голос. — Она посмотрит на тебя, поймёт, что ты не опасен, и сама уйдёт.
И собака, внимательно посмотрев на них обоих умными, но грустными глазами, развернулась и неспешно потрусила прочь, только захватив на прощание упавший бутерброд.
Дима едва дождался, пока мама вернётся с работы, а отец придёт домой, и взахлёб, перебивая сам себя, рассказал о том, как чудом спасся от огромной злой собаки. И про ту самую тёплую, уверенную руку незнакомца тоже подробно рассказал.
— Это был твой ангел-хранитель, Дмитрий, — тихо и серьёзно прошептала Наталья. — Твой личный ангел.
Пётр только поморщился, но возражать, как ни странно, не стал. Чем старше он становился, тем больше начинал верить во что-то светлое и необъяснимое, что спасает и помогает людям в самый трудный момент, даже «вопреки» здравому смыслу…
И сейчас, стоя во внутреннем дворике той самой церкви, где когда-то крестили, а точнее, пытались крестить её сына, Наталья Викторовна улыбнулась своим воспоминаниям, глядя на то, как Женя и Борис несут в крестильную своего малыша.
— У него тоже всё будет хорошо! — подумала она. — У них обязательно всё будет хорошо.
Женщина поправила на голове платок, развернулась и пошла вверх по улице. Глаза слепило солнце, отражавшееся в бесчисленных весенних ручьях. Всё вокруг было чистым, свежим, словно специально вымытым и приготовленным к таинству весны.
Тот мужчина, который нехотя снял кепку, тоже зашагал вверх по улице — к зданию дворца бракосочетаний. В тот день, видимо, у всех гуляющих был один и тот же маршрут.
Оба остановились почти одновременно, глядя на весёлые стайки молодожёнов с друзьями, толпящиеся у входа в старинный особнячок с современными пластиковыми окнами и поблёскивающими гипсовыми колоннами.
— А я своего сына, наверное, никогда уже не дождусь на его собственную свадьбу… — вздохнула Наталья Викторовна, провожая глазами очередную счастливую пару.
— Чью это? — буркнул её спутник, тоже засмотревшийся на невесту.
— Понимаете, молодой человек, у меня есть сын. Он очень хороший парень, умница, работает, старается быть самостоятельным, — пояснила Наталья, чувствуя, как к горлу подступает привычная горечь. — Но он совершенно не хочет создавать семью! Не желает, и всё тут. Это просто ужасно — жить одному, без любви и заботы!
— Пф-ф-ф! — фыркнул мужчина, хитро прищурившись. — А знаете, сударыня, сейчас время совсем другое. Вот мой сын, например, прекрасно понимает, что в жизни главное — это приоритеты. Сначала надо хорошо работать, заработать, наладить свой быт, а уж потом думать о семье. Мозгами сначала обрасти, в конце концов. Они сейчас все, эти молодые, инфантильные стали!
— Строить! — скривилась Наталья Викторовна, услышав это слово, и совершенно пропустила мимо ушей всё остальное про инфантильность молодёжи. Но тут же её лицо смягчилось, когда она увидела выходящую из ЗАГСа очередную пару — милую рыженькую невесту в веснушках, сияющую от счастья. — Что за слово такое — «строить»? Дома строят. Мой сын, кстати, действительно дома проектирует. Там всё по плану, по кирпичику кладут. А семья — это же совсем другое. Это любовь, чтобы душа в душу. Значит, у вашего сына просто приоритеты не те стоят. Компас сбился!
Она дерзко и вызывающе посмотрела прямо в глаза хозяину кепки.
— Это вам, женщинам, всё поскорее бы замуж выскочить, — усмехнулся мужчина, слегка вздёрнув розовеющую на весеннем солнце лысину. — А нам, мужикам, спешить ни к чему. Мы всегда в чести и можем себе позволить выбирать. И ведь вот какое дело, — он вдруг стал серьёзным. — Любовь должна быть в семье обязательно. Мне, знаете ли, очень повезло, я свою встретил. Та ещё стрекоза, но живём, стараемся друг друга терпеть. И всё это только на силе любви держится. Многое ей простил и продолжаю прощать. Потому что любовь у нас, большая.
— А мой, видите ли, не верит в любовь, — печально покачала головой Наталья. — Говорит, что раньше, может, она и была, а сейчас вся истлела, как старый лоскут. И я сама уже не знаю, что и думать… — она замолчала на мгновение. — А вдруг он прав? Вдруг эти молодые люди, нынешние, и правда разучились любить? И что тогда со всеми нами будет?
— Чушь это всё и полная ерунда. Перетопчется ещё ваш парень! — отрезал мужчина. — Во всё они верят и всё умеют, просто вам, матерям, ничего не рассказывают. Вы же начинаете в душу лезть: а как её зовут? А что не знакомишь? А кем её родители работают? Варвары вы все любопытные, вот!
Неожиданно он схватил Наталью за плечи и слегка потряс её, а потом, весело сверкнув глазами, нагнулся и дерзко чмокнул её в щёку.
— Да что же вы себе позволяете, молодой человек! — воскликнула женщина, делая вид, что возмущена. — Полегче на поворотах, я сейчас полицию позову!
— Да зовите! Всех зовите! — закричал он уже громко, обращаясь ко всем вокруг. — Люди добрые! Смотрите все сюда! Столько лет я с этой женщиной душа в душу живу, а в ЗАГС хоть сейчас бы с ней опять пошёл! Слыхали? — крикнул лысоватый мужчина, весело размахивая руками.
Молодёжь стала оборачиваться на него и улыбаться, а Наталья покраснела, как институтка.
— Мам! Пап! Ну сколько вы тут ещё топтаться будете? — раздался у них за спиной громкий, уверенный голос. — Все уже давно собрались и заждались вас! Идите, наконец, регистрироваться, а то опоздаете!
Они обернулись и увидели подошедшего Диму, который смотрел на них с притворной строгостью.
— Кольца у меня, — он похлопал себя по карману пиджака. — Кажется, они здесь. Или у Вовки в машине остались… Нет, вот они, в кармане, фух! — он облегчённо выдохнул. — Пап! А у тебя вид какой-то затрапезный. Хотя… наверное, динозавры именно так и выглядели — немного помятыми после долгой спячки. А ведь ты сам всегда говорил, что стар, как мамонт, а теперь вон как расфуфырился.
— Дмитрий! — взвилась Наталья Викторовна. — Можно подумать, тебе всё можно!
— Мне, мама, действительно, всё можно! — засмеялся в ответ сын. — У меня сегодня родители женятся. Во второй раз, между прочим! Вот чудаки! И я, полукрещёный их сын, всё это дело и организовал. Господи, куда же этот мир катится? — он закатил глаза для пущего эффекта, но потом не выдержал, широко улыбнулся, обнял обоих родителей за плечи и потащил к отдельно стоящему зданию — небольшому ресторану для банкетов.
Сегодня там будут чествовать одну самую обычную, среднестатистическую пару, которая, несмотря ни на что, вырастила неплохого сына, сумела сохранить семью и ни разу не подумала о том, чтобы «разбежаться» в разные стороны. Наталья всё так же работает педиатром, спасая чужих детей. Её муж, Пётр, — талантливый проектировщик, который на старости лет с головой ушёл в разведение микрозелени и теперь постоянно кормит ею жену и подсовывает сыну. А Дима, выросший, самостоятельный, но всё такой же немного легкомысленный парень, работает, живёт своей непонятной для матери жизнью и каждый раз обещает жениться «потом».
Это «потом» длится уже несколько лет, и Наталья Викторовна, конечно, немного обеспокоена. Но иногда она вспоминает, что у Димы есть его ангел-хранитель. И он обязательно поможет ему не пропустить в этой жизни что-то действительно важное. Наверное, дело вовсе не в крещении как в таинстве, и даже не в религии. А в той самой любви, о которой они только что говорили. Ведь каждого из нас кто-то любит просто так, без всяких условий, любит такими, какие мы есть. И именно эта любовь бережёт и согревает нас всех.
Пётр, в отличие от жены, по-прежнему верит только в силу науки и холодного рассудка. Но нет-нет, да и посмотрит он в минуту отчаяния не на потолок, а на небо.
В него он смотрел тогда, когда Дима был совсем маленьким и умирал. И небеса ему помогли. Всегда помогали. Чаще всего — через других людей, через таких же растерянных, сомневающихся, грешных, постоянно делающих ошибки и иногда кажущихся странными… Но помощь приходила всегда. И за это нужно просто сказать спасибо.