Галина жила спокойной жизнью, пока соседка не позвонила в дверь с пакетом документов. То, что лежало внутри, перевернуло всё, во что она верила последние три года.
Галина нашла его ботинок под вешалкой. Левый, без пары. Правый стоял ровно на коврике, как всегда, а левый завалился набок и уехал к стене. Мелочь. Но раньше Костя так не делал.
Она подняла ботинок, поставила рядом с правым и замерла. Что-то царапнуло, не мысль даже, а ощущение. Как будто в квартире слегка сдвинули мебель: вроде всё на месте, а ходить неудобно.
- Ты чего застыла? - Костя выглянул из кухни с кружкой в руке.
- Ничего. Ботинок поправила.
Он кивнул и ушёл обратно. Из кухни пахло жареной картошкой и чем-то ещё, сладковатым. Галина принюхалась. Ваниль. Он купил булочки по дороге, догадалась она по пакету на столе. Раньше не покупал.
Им было по тридцать восемь. Двенадцать лет вместе, из них десять в браке. Дочь Полина ходила в четвёртый класс и рисовала лошадей на полях тетрадей. Костя работал прорабом на стройке, уходил рано, возвращался поздно. Руки у него были большие, с короткими пальцами, вечно в мелких порезах и ссадинах. Галина работала в поликлинике, в регистратуре. Восемь часов за стойкой, карточки, очередь, крики пенсионерок.
Жизнь шла ровно. Может, слишком ровно.
Соседка Тамара Васильевна жила этажом выше. Шестьдесят четыре года, вдова, кот Барсик и привычка знать про всех в подъезде больше, чем они сами. Галина относилась к ней ровно: здоровалась, иногда брала у неё петрушку с балкона, раз в полгода помогала дотащить сумки от остановки.
Тамара Васильевна не сплетничала. Точнее, сплетничала, но делала это с таким чувством собственного достоинства, что выходило похоже на заботу.
В тот вторник Галина вернулась с работы раньше обычного. Полину забрала бабушка на два дня, Костя предупредил, что задержится. Пустая квартира, тишина, только холодильник гудел на кухне.
Звонок в дверь раздался в семь вечера.
На пороге стояла Тамара Васильевна. В синей вязаной кофте, руки перед собой, в одной пакет. Не продуктовый, а бумажный, плотный, как из канцелярского магазина.
- Галя, ты одна?
- Одна. А что случилось?
- Можно войти?
Галина посторонилась. Тамара Васильевна прошла на кухню так, как будто ходила сюда каждый день. Не озиралась, не мялась. Села на стул, положила пакет на стол.
- Чай будешь? - спросила Галина машинально.
- Налей.
Она налила две кружки. Пакетик «Гринфилд», кипяток, ложка. Поставила перед соседкой, села напротив. Тамара Васильевна обхватила кружку обеими руками, но пить не стала.
- Галя, я долго думала, говорить тебе или нет.
Внутри что-то качнулось. Не упало, но качнулось.
- Говори.
- Я три года молчала. Думала, может, само рассосётся. Может, он одумается. Но не рассосалось.
Галина почувствовала, как пальцы на кружке стали горячими. Она не убрала руки.
- Что именно?
Тамара Васильевна подвинула пакет по столу.
- Открой.
В пакете лежали бумаги. Ксерокопии, распечатки, пара фотографий на обычной офисной бумаге. Галина вытащила первый лист и посмотрела. Это был договор аренды. Однокомнатная квартира на Садовой, сорок три квадратных метра. Арендатор: Соловьёв Константин Петрович.
Её Костя.
Дата: три года назад. Июнь.
- Откуда это у тебя?
- Моя племянница Лариса работает в агентстве. Она оформляла ему эту квартиру. Случайно увидела фамилию и адрес прописки. Спросила меня: это не ваш сосед? Я сказала: мой.
Галина перевернула лист. Под договором лежала квитанция об оплате. Ежемесячно. Двадцать две тысячи рублей.
- Он платит за квартиру, в которой не живёт?
Тамара Васильевна отпила чай. Наконец.
- Галя, он там бывает. Лариса видела его машину у дома. Не раз.
Пальцы перебирали бумаги. Следующая страница. Фотография: серая пятиэтажка, двор, Костина «Шкода» у подъезда. Дата на снимке: четыре месяца назад. Потом ещё одна, другой день. И ещё.
- Ты следила за ним?
- Нет. Лариса живёт через дорогу от того дома. Она просто фотографировала, когда видела. На всякий случай.
Галина сложила бумаги обратно в пакет. Аккуратно, край к краю, как складывают документы в регистратуре. Руки не дрожали. Она это заметила и удивилась.
- Три года.
- Три года.
- И ты молчала.
Тамара Васильевна поставила кружку.
- А что я должна была сказать? Прийти и сказать: твой муж снимает квартиру? Может, у него там мастерская. Может, друг попросил. Может, для матери. Я не знала зачем. Я знала только что.
- А сейчас знаешь?
- Сейчас знаю.
Она достала из кармана кофты сложенный вчетверо лист. Разгладила на столе. Это была распечатка записи из поликлиники. Не из Галининой, из другой, на том конце города. Пациентка: Соловьёва Елена Андреевна. Беременность, двадцать шесть недель.
Галина встала. Подошла к окну. За окном двор, детская площадка, качели. Полина качалась на этих качелях, когда ей было шесть. Сейчас ей десять, и она рисует лошадей.
Двадцать шесть недель. Это почти семь месяцев.
- Кто она?
- Не знаю. Лариса пробила по базе. Фамилия Соловьёва появилась полтора года назад. Раньше была Кирсанова.
- Они расписаны?
Тамара Васильевна помолчала.
- Галя, я не знаю. Может быть, просто фамилию сменила.
- Просто фамилию сменила. На его фамилию.
Во дворе загорелся фонарь. Рано, ещё не стемнело толком, но фонарь включился. Жёлтое пятно на мокром асфальте. Вчера был дождь, и лужи ещё не высохли.
Галина вернулась к столу. Взяла пакет. Положила обратно распечатку из поликлиники, аккуратно, как класть карту в ячейку.
- Спасибо, Тамара Васильевна.
- Ты как?
- Нормально.
- Галя.
- Я сказала, нормально.
Соседка поднялась. Кот на этаже выше, наверное, уже орал у двери. Она дошла до прихожей, обернулась.
- Если что, я наверху.
Дверь закрылась. Галина осталась одна с пакетом на кухонном столе, двумя кружками чая и тишиной, которая звенела в ушах.
Она не стала звонить Косте. Не стала звонить маме, подруге Свете, сестре в Тулу. Она села на табуретку и начала считать.
Три года. Тридцать шесть месяцев. Двадцать две тысячи в месяц. Почти восемьсот тысяч рублей. Она прикинула, сколько Костя зарабатывал. Официально семьдесят пять. Плюс шабашки, которые он никогда не считал при ней. Она думала, шабашки уходят на машину и на рыбалку. Машина, правда, ни разу не была в нормальном сервисе, а с рыбалки он возвращался без рыбы. Она шутила: рыбак без улова. Он смеялся.
Восемьсот тысяч.
Полина в сентябре пойдёт в пятый класс. Нужна форма, рюкзак, кроссовки. Галина откладывала по три тысячи в месяц на это. Иногда по две, если не хватало.
Она вытащила из пакета фотографии. Пересмотрела. На одной, если присмотреться, рядом с Костиной машиной стояла женщина. Невысокая, тёмные волосы до плеч, куртка с меховым воротником. Лица не видно, она стояла вполоборота. Но живот был виден даже на размытом снимке.
Галина перевернула фотографию. На обратной стороне карандашом: «12 марта, 14:20». Костя в тот день сказал, что едет на объект в Балашиху. Она помнила, потому что просила его заехать в аптеку за каплями для Полины. Он сказал: «Не успею, далеко». Балашиха далеко. Садовая улица: двадцать минут от дома.
Чайник остыл. Она встала, вылила воду, налила новую, поставила на плиту. Зажгла конфорку. Синий огонь обхватил дно, и что-то в этом простом движении оказалось невыносимым. Она выключила газ и просто стояла, упершись ладонями в край плиты, пока металл не стал тёплым под руками.
Костя пришёл в десять. Разулся в прихожей, оба ботинка поставил ровно. Прошёл на кухню, открыл холодильник.
- Ты не ужинала?
- Нет.
- Давай я яичницу сделаю.
- Давай.
Он достал яйца, масло, сковородку. Движения привычные, точные. Широкая спина в клетчатой рубашке. Запах стройки: цемент, пыль, что-то химическое от утеплителя. Раньше она находила этот запах надёжным. Муж, который строит дома. Сейчас запах казался чужим.
- У тебя объект далеко сегодня был?
- В Мытищах.
- А вчера?
- Вчера тоже. А что?
Она смотрела ему в спину. Лопатки двигались под тканью, когда он разбивал яйца. Четыре штуки, как всегда. Два ей, два себе.
- Ничего.
Он поставил перед ней тарелку. Сел напротив. Ел молча, быстро, как едят люди, которые устали. Или люди, которые торопятся закончить вечер.
- Полина у бабушки до четверга?
- До четверга.
- Хорошо.
Галина ковыряла яичницу вилкой. Желток растёкся по тарелке, густой и жёлтый.
- Кость, а ты на Садовой когда-нибудь бывал?
Вилка в его руке замерла на полсекунды. Может, на четверть. Может, ей показалось.
- На Садовой? Там объект был год назад. Бригада фасад утепляла. А что?
- Просто спросила. Девчонки с работы квартиру ищут, говорят, там район нормальный.
- Район так себе. Шумно.
Он доел, вымыл тарелку, поставил в сушилку. Ушёл в комнату. Через десять минут уже храпел.
Галина сидела на кухне и слушала, как тикают часы над холодильником. Секундная стрелка шла рывками: тик, пауза, тик, пауза. Двенадцать лет она слышала эти часы и ни разу не замечала пауз между ударами.
Утром она позвонила Ларисе. Номер дала Тамара Васильевна, записанный на клочке бумаги крупным почерком.
- Лариса, здравствуйте, я Галина, соседка Тамары Васильевны.
- Да, тётя Тома предупредила, что вы позвоните.
Голос молодой, деловой. Без лишних эмоций.
- Вы можете мне рассказать про ту квартиру подробнее?
- Могу. Но не по телефону. Давайте встретимся.
Они встретились в кафе у метро. Лариса оказалась худой женщиной лет тридцати, с острыми скулами и короткой стрижкой. Пила капучино и говорила чётко, как зачитывала отчёт.
- Квартиру он снял через наше агентство в июне, три года назад. Оплачивал наличными, каждый месяц. Ни разу не задерживал. Договор на его имя, в качестве проживающего указана Кирсанова Елена Андреевна.
- Кирсанова. Не Соловьёва?
- Тогда Кирсанова. Фамилию она сменила позже. Я проверила: запись в ЗАГСе есть.
Галина обхватила чашку обеими руками. Кофе она не заказывала, только воду, но стакан был пустой, и она держала чужую чашку, которую официантка забыла убрать. Лариса заметила, но ничего не сказала.
- Запись в ЗАГСе.
- Смена фамилии. Не брак. Просто смена.
- Просто смена фамилии на его фамилию.
- Бывает. Люди меняют фамилии по разным причинам.
- По какой причине женщина берёт фамилию чужого мужа без брака?
Лариса допила капучино.
- Галина, я не знаю. Я агент по недвижимости, не следователь. Но тётя Тома попросила помочь, и я помогаю.
- Ребёнок.
- Что?
- Ребёнок. Она беременна.
Лариса помолчала.
- Я видела её пару раз. Да, живот большой. Срок приличный.
Галина отпустила чужую чашку. Посмотрела в окно. Люди шли мимо кафе, обычные люди, с пакетами, с телефонами, в куртках. Женщина с коляской. Мужчина с собакой. Мальчик на самокате.
- У вас есть её фотография? Нормальная, не размытая.
- Есть. С паспорта, копия при заключении договора.
Лариса достала телефон, нашла фото, повернула экран.
Лицо. Обычное лицо. Тёмные брови, нос чуть вздёрнутый, губы тонкие. Лет тридцать, может, чуть меньше. Не красавица, не дурнушка. Женщина, которую можно встретить в очереди в поликлинике и не запомнить.
Галина смотрела на этот снимок и пыталась почувствовать что-нибудь: злость, ревность, обиду. Ничего не приходило. Только усталость, густая, как мёд, который стоит в шкафу с прошлого года и уже засахарился.
Три дня она жила как обычно. Ходила на работу, выдавала карточки, отвечала на звонки, обедала в столовой на первом этаже. Щи, котлета, компот. Полина вернулась от бабушки, рассказывала про кота, который залез на шкаф и не мог слезть. Костя приходил, ужинал, смотрел телевизор, ложился спать.
Пакет лежал в шкафу, за стопкой полотенец. Галина туда не заглядывала. Не потому что боялась. Просто не было нужды: она помнила каждый лист.
На четвёртый день она поехала на Садовую.
Дом нашла сразу. Серая пятиэтажка, как на фотографии. Двор, лавочка, детская площадка с ржавой горкой. Подъезд второй, квартира на третьем этаже. Лариса сказала номер, и Галина записала его на обратной стороне чека из продуктового.
Она стояла во дворе и курила. Она не курила семь лет, бросила, когда забеременела Полиной. Но утром купила пачку в ларьке у метро и теперь стояла, затягиваясь так глубоко, что першило в горле.
Окна третьего этажа. Два из трёх с занавесками: белые, простые, без узоров. На подоконнике что-то стояло. Издалека не разобрать. Цветок, может быть.
Дверь подъезда открылась.
Вышла женщина. Та самая: невысокая, тёмные волосы, куртка без мехового воротника, но похожая. Живот под курткой большой, круглый. Она шла медленно, придерживая поясницу рукой. Дошла до лавочки, села.
Галина стояла в двадцати метрах, за углом дома. Сигарета догорала. Пепел упал на куртку, она смахнула.
Женщина достала телефон. Набрала номер. Ждала. Потом улыбнулась.
- Привет. Нет, нормально. Живот тянет немного, но врач сказала, это нормально на таком сроке. Ты во сколько будешь? Ладно, я тогда суп поставлю.
Голос обычный. Мягкий, чуть хриплый. Голос женщины, которая ждёт мужа с работы и варит суп.
Галина затушила сигарету о стену. Пошла к остановке. В автобусе села у окна, прижалась виском к стеклу. Стекло было холодное и грязное. Она не убрала голову.
Вечером позвонила сестра из Тулы.
- Галь, ты как? Голос какой-то.
- Устала. На работе завал, карточки переводим в электронный формат.
- А Костя?
- Что Костя?
- Ну, как он? Давно не спрашивала.
- Нормально. Работает.
- Ну и хорошо.
Галина положила трубку. Костя сидел в комнате, Полина делала уроки. Из-за закрытой двери слышалось бормотание: дочь читала вслух параграф по окружающему миру. Что-то про круговорот воды в природе.
Круговорот. Вода испаряется, поднимается, собирается в облака, падает дождём. И снова. Снова и снова. Ничего не уходит, всё возвращается. Только в другом виде.
Она зашла в ванную, открыла кран. Вода ударила в раковину, брызги попали на зеркало. В зеркале: женщина тридцати восьми лет, русые волосы в хвосте, тёмные круги под глазами, морщина между бровей, которой не было ещё год назад. Нижняя губа чуть закушена. Привычка, от которой мать отучала в детстве. Не отучила.
- Мам, ты чего там?
- Руки мою.
- Долго моешь.
- Грязные были.
Она закрыла кран. Вытерла руки полотенцем. Полотенце было его, синее, большое. Она повесила его обратно и вышла.
На следующий день, в обеденный перерыв, она позвонила юристу. Не адвокату по разводам, а просто юристу, номер которого висел на доске объявлений в поликлинике. Бесплатная консультация для сотрудников.
- Скажите, если муж три года снимает квартиру для другой женщины и у них будет ребёнок, это как-то влияет на раздел имущества при разводе?
Юрист, женщина с усталым голосом, ответила чётко.
- Если брак официальный, совместно нажитое имущество делится пополам. Его траты на содержание другой семьи в период брака можно попробовать учесть, но это сложно доказать. Вам нужен адвокат, не я.
- А алименты?
- На вашего ребёнка: двадцать пять процентов от дохода. Если у него будет второй ребёнок и мать подаст, тоже на алименты, то на двоих детей суд назначит треть дохода, и вашему ребёнку достанется шестнадцать с половиной процентов. Меньше, чем если бы второго не было.
Галина записала цифры на салфетке из столовой. Шестнадцать с половиной процентов от семидесяти пяти тысяч. Если считать только официальную зарплату.
- Спасибо.
- Обращайтесь.
Она сложила салфетку и убрала в карман халата. Рядом лежала другая салфетка, чистая, на которой Полина утром нарисовала лошадь. С гривой, с хвостом и почему-то с крыльями.
Пегас.
Галина достала лошадь, посмотрела. Убрала обратно.
В субботу Костя уехал «на объект» в восемь утра. Полина была у подруги. Галина осталась одна.
Она достала пакет из-за полотенец. Разложила бумаги на кухонном столе. Договор. Квитанции. Фотографии. Распечатка из поликлиники. Фото с паспорта.
Потом достала из ящика стола свои документы. Свидетельство о браке. Свидетельство о рождении Полины. Выписку из домовой книги.
Два ряда бумаг на одном столе. Слева: их жизнь. Справа: его другая жизнь.
Она сидела и смотрела на эти два ряда, как смотрят на две стопки карточек в регистратуре: вот терапия, вот хирургия. Разные отделения, один и тот же человек.
Телефон зазвонил. Костя.
- Галь, я задержусь. К шести буду.
- Хорошо.
- Тебе что-нибудь купить?
- Нет.
- Ладно.
Три секунды тишины. Он не положил трубку.
- Галь?
- Что?
- Ничего. До вечера.
Она положила телефон на стол. Рядом с его договором аренды. Экран погас, и в чёрном стекле отразилось её лицо. Размытое, без деталей. Просто овал.
К Тамаре Васильевне она поднялась после обеда. Барсик встретил у двери, потёрся о ногу. Рыжий, толстый, с оборванным левым ухом после дворовой драки.
- Заходи, - Тамара Васильевна была в фартуке, пахло пирогами с капустой. - Только из духовки.
Они сели на кухне. Кухня у соседки была маленькая, шесть метров, и вся увешана иконками, календарями и фотографиями. Сын в армии, внуки на море, покойный муж на рыбалке. Целая жизнь на стенах.
- Я была на Садовой.
Тамара Васильевна перестала резать пирог.
- Видела её?
- Видела. Слышала, как она ему звонила. Суп обещала сварить.
Нож застыл над пирогом. Капуста вылезала из разреза, жирная, золотистая.
- И что ты решила?
- Не знаю.
Тамара Васильевна положила нож. Вытерла руки о фартук.
- Я тебе скажу одну вещь. Не как соседка, а как баба, которая сорок лет прожила с мужиком. Мой Николай тоже не святой был. Не такое, нет. Но тоже врал. По мелочам, по крупному. Я терпела, потому что думала: главное, что семья цела. А потом он умер, и я осталась с этим. С враньём, которое никуда не делось. Оно в стенах, в полотенцах, в тарелках. Всё здесь.
- И что вы сделали?
- Ничего. Живу. Пироги пеку. Барсика кормлю.
Она отрезала кусок пирога и положила перед Галиной.
- Ешь.
Пирог был горячий, обжигал нёбо. Капуста сладкая, тесто рыхлое, маслянистое. Галина ела и чувствовала каждый кусок, как будто не ела несколько дней.
- Тамара Васильевна, а зачем вы мне всё это рассказали? Если сами жили и молчали?
Соседка посмотрела на неё. Глаза серые, выцветшие, с жёлтыми точками вокруг зрачка.
- Потому что я не хочу, чтобы ты узнала потом. Когда уже поздно.
- Поздно для чего?
- Для выбора.
В понедельник Галина отпросилась с работы на час раньше и поехала по адресу адвоката, которого нашла в интернете. Не бесплатная консультация, платная. Две тысячи за приём.
Адвокат, мужчина лет пятидесяти с седыми висками и пятном от кофе на манжете, слушал молча. Перебирал бумаги из пакета.
- Значит, три года.
- Три года.
- Квартира в общей собственности?
- Приватизирована на меня. До брака.
- Это хорошо. Делить не придётся. А машина?
- Куплена в браке.
- Пополам.
- Мне машина не нужна.
- Дело не в нужде. Дело в справедливости. Вы платили за эту семью из общего бюджета, а он тратил общие деньги на другую квартиру. Восемьсот тысяч за три года, если я правильно посчитал.
- Правильно.
Он откинулся на стуле.
- Галина, у вас сильная позиция. Квартира ваша, ребёнок ваш, факты на руках. Но я должен спросить: вы точно хотите развод?
Она посмотрела на его манжет. Пятно от кофе было старое, бурое. Он, видимо, не замечал его. Или замечал, но не считал важным.
- Я хочу знать, что у меня есть выбор.
- Выбор есть. Вот план.
Она не подала на развод в тот день. И на следующий. Она вернулась домой, приготовила ужин, встретила Полину из школы, проверила уроки. Костя пришёл в девять, поел, лёг.
Ночью Галина лежала рядом с ним и слушала, как он дышит. Ровно, глубоко, с лёгким присвистом на выдохе. Двенадцать лет этого дыхания. Она могла бы нарисовать его с закрытыми глазами: широкий нос, родинка на левой щеке, шрам на подбородке от падения с велосипеда в детстве. Она знала его тело лучше своего.
А его жизнь, как выяснилось, не знала совсем.
Она встала, прошла на кухню. Налила воды. Выпила. Налила ещё.
На холодильнике висел рисунок Полины: дом, дерево, два человека. Мама и папа. Полина всегда рисовала их вместе. Рядом. Под одним деревом.
Галина сняла рисунок. Посмотрела. Повесила обратно.
Магнит съехал вбок, и рисунок повис криво. Она не стала поправлять.
Через неделю она пришла к Косте.
Он сидел на диване, листал телефон. Она села в кресло напротив. Пакет лежал у неё на коленях.
- Кость.
Он поднял глаза. Что-то в её голосе заставило его отложить телефон.
- Что?
- Кто живёт в квартире на Садовой?
Тишина. Такая плотная, что было слышно, как за стеной у соседей работает телевизор.
- Откуда ты...
- Неважно откуда. Кто там живёт?
Он положил руки на колени. Большие руки с короткими пальцами. Порез на указательном, свежий, от вчера.
- Галь, я хотел сам рассказать.
- Три года хотел.
- Это сложная ситуация.
- Расскажи мне про сложную ситуацию.
Он встал. Прошёлся по комнате. Остановился у окна, спиной к ней. Та же поза, в которой она стояла неделю назад.
- Её зовут Лена. Мы познакомились на объекте. Она маляр. Работала у нас в бригаде.
- Маляр.
- Да. Она... Галь, я не планировал. Оно само.
- Само. Три года.
- Я не мог бросить ни тебя, ни её.
- И решил не бросать никого. Удобно.
Он обернулся. Лицо красное, как будто долго стоял над паром.
- Галь, я виноват. Я знаю.
- Она беременна.
Он сглотнул. Кадык дёрнулся вверх и вниз.
- Да.
- Ребёнок твой?
- Да.
Галина открыла пакет. Выложила бумаги на диван, рядом с его телефоном. Одну за другой. Договор. Квитанции. Фотографии. Распечатку.
- Вот что я знаю. А теперь расскажи то, чего я не знаю.
Он рассказывал полтора часа. Сидел на полу, привалившись спиной к дивану, и говорил. Не оправдывался, не плакал. Говорил как рассказывают отчёт: факты, даты, суммы.
Они познакомились на объекте в Люберцах. Лена была из Брянска, приехала на заработки, жила в общежитии. Ей было двадцать восемь. Сначала просто разговаривали, потом... потом.
Квартиру он снял, когда она забеременела в первый раз. Тот ребёнок не родился, выкидыш на раннем сроке. Она хотела уехать обратно в Брянск. Он попросил остаться. Она осталась.
Вторая беременность: сейчас. Двадцать восемь недель. Мальчик.
- Ты ходишь на УЗИ с ней?
- Хожу.
- А со мной ходил один раз. На двенадцатой неделе. Потом сказал, что неудобно отпрашиваться.
Он молчал.
- Она знает про нас?
- Знает.
- Что именно?
- Что я женат. Что у меня дочь.
- И она согласна так жить?
Он потёр лицо ладонями.
- Она говорит, что любит. Говорит, что ей хватает того, что есть.
- А тебе?
Он не ответил.
Галина встала.
- Я не буду кричать. Не буду бить посуду. Полина спит. Но ты должен знать: я была у адвоката. У меня есть план. И я буду его выполнять.
- Галь...
- Не сейчас.
Она вышла из комнаты. Зашла в ванную, заперла дверь. Включила воду. Села на край ванны и сидела так, пока вода не стала горячей, а зеркало не запотело. В мутном стекле её лицо расплылось, потеряло контуры. Как на экране выключенного телефона.
На следующее утро она подала заявление.
Не на развод. На раздельное проживание. Адвокат сказал: сначала зафиксировать, что совместного хозяйства нет. Потом развод. Потом алименты.
Костя переехал к матери. Забрал сумку с вещами, ботинки (оба, ровно поставленные), зарядку от телефона и куртку. Всё остальное осталось.
Полина спросила вечером:
- А где папа?
- Папа пока поживёт у бабушки. У них там ремонт, нужна помощь.
- Какой ремонт? Бабушка же только в прошлом году делала.
- Значит, опять что-то сломалось.
Дочь посмотрела на неё долгим взглядом. Десять лет, четвёртый класс, лошади с крыльями. Не дура.
- Мам, вы поссорились?
- Нет.
- А почему у тебя глаза красные?
- Лук резала.
- Ты не готовила сегодня.
Галина присела перед дочерью. Взяла её за руки. Маленькие, тёплые, с чернильным пятном на безымянном пальце.
- Полин, иногда взрослым нужно побыть отдельно, чтобы разобраться. Это не страшно. Папа тебя любит. Я тебя люблю.
- А друг друга?
Вопрос попал точно туда, где болело. Галина сжала губы.
- Это мы разберёмся.
Полина кивнула. Ушла к себе. Через стенку было слышно, как она открыла тетрадь и начала рисовать. Карандаш скрёб по бумаге ровно и настойчиво.
Прошёл месяц.
Костя звонил каждый день. Сначала по три раза, потом по два, потом по одному. Приезжал к Полине по выходным, водил в кино, в парк. Привозил конфеты. Полина ела конфеты и молчала.
Галина работала. Карточки, очередь, крики. Обед: щи, котлета, компот. Вечер: уроки, ужин, тишина.
Тамара Васильевна заходила раз в неделю. Приносила пироги, рассказывала про Барсика, про давление, про соседа из первого подъезда, который опять затопил второй этаж. Про Костю не спрашивала.
Однажды, в среду, Галина пришла с работы и нашла на двери записку. Не Костин почерк. Незнакомый, мелкий, с наклоном влево.
«Галина, мне нужно с вами поговорить. Лена.»
И номер телефона.
Она стояла в подъезде, держала записку и чувствовала, как по спине поднимается холод. Не от страха. От чего-то другого. От того, что эта женщина пришла к её двери, поднялась по лестнице, прикрепила бумагу скотчем к дерматину.
Скотч был прозрачный, аккуратно отрезанный. Не оторванный зубами, а именно отрезанный. Ножницами.
Галина сняла записку. Зашла домой. Положила на стол. Рядом с тем местом, где когда-то лежал пакет Тамары Васильевны.
Она позвонила через два дня.
- Лена?
- Да. Это Галина?
- Да.
Молчание. Не враждебное, скорее растерянное. Две женщины, которые знают друг о друге слишком много и слишком мало.
- Я хотела вас попросить, - голос Лены был тихий. Тот самый, мягкий и чуть хриплый. - Не забирайте у него всё.
- Что именно «всё»?
- Он говорит, что вы подали на раздел. Что будет суд.
- Будет.
- Он не спит. Курит на балконе до трёх ночи. У него руки трясутся.
- У меня тоже тряслись. Первую неделю.
Лена тяжело вздохнула. Или это ребёнок давил на лёгкие.
- Я не прошу за себя. У меня ничего нет. Я прошу за ребёнка. Если вы заберёте всё, он не сможет нам помогать.
- А если бы я не узнала, он бы помогал?
- Он помогал.
- На мои деньги тоже.
Тишина.
- Лена, я не собираюсь забирать всё. Я собираюсь забрать то, что принадлежит мне и моей дочери. По закону.
- Я понимаю.
- Нет, не понимаете. Но это нормально. Вы и не должны.
Галина положила трубку. Руки не тряслись. Голос не дрожал. Внутри было пусто и чисто, как в комнате после генеральной уборки. Всё на своих местах. Пыли нет.
Развод оформили через четыре месяца. Без скандала, без истерик, через суд. Костя не спорил. Квартира осталась Галине: она и была её. Машину продали, деньги поделили. Алименты на Полину: двадцать пять процентов от дохода.
Лена родила мальчика в ноябре. Галина узнала от Тамары Васильевны, которая узнала от Ларисы.
- Три четыреста. Назвали Артёмом.
- Ладно.
- Ты как?
- Нормально.
Тамара Васильевна налила чай. Привычный жест, привычная кухня. Барсик спал на табуретке.
- Знаешь, Галь, я всё думаю: правильно ли я сделала, что тебе рассказала.
- Правильно.
- Точно?
- Тамара Васильевна, вы дали мне выбор. Это больше, чем сделал он за три года.
Соседка кивнула. Пирог на этот раз был с яблоками. Сладкий, с корицей. Галина ела и смотрела в окно. Снег падал крупными хлопьями, медленно, как будто никуда не торопился.
Прошёл год.
Полина пошла в пятый класс. Рюкзак, форма, кроссовки. Галина купила всё в августе, на отложенные деньги. Лошади в тетрадях сменились на котов. Крыльев у котов не было.
Костя виделся с дочерью каждые выходные. Привозил конфеты, водил в кино. Полина научилась молчать ровно столько, сколько нужно, чтобы он чувствовал вину, но не настолько, чтобы обижался.
Умная девочка.
Галина сделала ремонт в ванной. Сама выбрала плитку: белую, с едва заметным голубым узором. Повесила новое зеркало, круглое, без рамы. В нём лицо выглядело иначе: мягче, или это свет другой.
Она больше не курила. Пачка, купленная тогда у метро, так и лежала в кармане куртки, пока Галина не нашла её при смене сезона. Выбросила не открывая.
Однажды вечером, в ноябре, она мыла посуду. Две тарелки, две вилки, две кружки. Привычный набор. Раньше было три. Потом стало два.
На подоконнике стоял цветок. Фиалка, которую принесла Тамара Васильевна в прошлом месяце. «Чтобы жизнь была», сказала соседка. Фиалка цвела: мелкие фиолетовые лепестки, упрямые и яркие.
Галина вымыла последнюю кружку, вытерла, поставила в шкаф. Не дальше, чем обычно. На своё место.
За окном горел фонарь. Жёлтое пятно на мокром асфальте. Как тогда, когда всё только начиналось. Или заканчивалось.
Она выключила свет на кухне и ушла в комнату. Тихо, не оглядываясь.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: