Всё началось в дождливый вторник. Умер Александр Николаевич – известный художник, чьи полотна висели в Третьяковской галерее, Русском музее и частных коллекциях по всему миру. Ему было семьдесят четыре года, последние пять лет он, но работал до последнего дня. За месяц до смерти он дописал картину «Три сестры», которую потом критики назовут пророческой. Мы, его дочери, Анна и Вера, сидели в гостиной его огромной мастерской на Арбате и ждали нотариуса. Дождь барабанил по стеклянной крыше, краски на палитрах засохли, холсты смотрели на нас пустыми глазами.
Я – Анна, старшая, мне сорок два. Живу в Москве, работаю галеристом, сама продаю картины отца и других художников. У меня есть муж – Игорь, бизнесмен, вечно занятой, и двое детей-подростков, которые видят меня по выходным. Вера на два года младше, она живёт в Париже, замужем за французским антикваром, но прилетает раз в месяц – следить за бизнесом, как она говорит. Мы выросли в этом доме, пахнущем масляными красками, скипидаром и табачным дымом. Мать умерла, когда Вере было четырнадцать, а мне шестнадцать. Отец больше не женился. Он посвятил себя искусству, а мы посвятили себя ему – возили на выставки, договаривались с галеристами, вели переговоры. Без нас его бы не знал никто. По крайней мере, мы так думали.
Нотариус приехал через час. Михаил Семёнович, старый друг отца, с которым они вместе пили чай по субботам и играли в шахматы. Он был седой, в очках с толстыми линзами, медлительный, но точный. Он открыл конверт с завещанием, прокашлялся и прочитал: «Всё моё движимое и недвижимое имущество – квартира на Арбате, дача в Переделкине, счета в трёх банках, авторские права на все картины, а также все неоконченные полотна и этюды – завещаю Екатерине Алексеевне».
Я не поверила своим ушам. Катя – это его ученица, девушка тридцати лет, которая появилась у него пять лет назад. Пришла учиться, осталась сиделкой, когда он заболел. Она возила его по врачам, сидела ночами, поправляла подушку, читала вслух стихи Ахматовой. Мы с Верой считали её нахлебницей, которая охотится за наследством. Я не раз говорила отцу: «Папа, она тебя использует». Он отмахивался: «Аня, она одна меня понимает». И оказалось, он был прав, а мы – нет.
Вера закричала так, что испугала кота, спавшего на подоконнике: «Это невозможно! Она его обманула! Она пользуется его старческим слабоумием! Я подам в суд!». Нотариус спокойно ответил, что отец был в здравом уме, завещание оформлено юридически грамотно, есть видеозапись подписания, где художник чётко отвечает на вопросы нотариуса. Я сидела, сжимая кулаки, и молчала. Внутри всё кипело: пятнадцать лет работы, уничтоженных в одном предложении.
На следующий день я поехала к Кате. Её адрес я узнала из завещания. Она жила в маленькой квартире на окраине – двухкомнатной хрущёвке с разбитой плитой и старым холодильником, которую отец когда-то купил для неё. Дверь открыла худенькая женщина с заплаканными глазами, в простом ситцевом платье, без косметики, с аптечной резинкой на хвосте. Она не была похожа на охотницу за богатством. Она была похожа на человека, который потерял близкого и не знает, как жить дальше.
«Анна, я знаю, что вы думаете, – сказала она тихо, глядя в пол. – Но я не просила у него ничего. Я просто была рядом. Он любил меня как дочь. И я любила его как отца. Мой родной отец умер, когда мне было три. Я не помню его лица. Александр Николаевич стал для меня всем. Он научил меня держать кисть, он дал мне веру в себя».
Я хотела кричать, но сдержалась. Спросила: «Катя, почему он оставил всё тебе? Ты не его дочь. Ты не наследница. Ты никто по документам». Она опустила голову, потом подняла глаза – в них была усталая мудрость. «Потому что вы с Верой продавали его картины за бесценок, откладывали деньги в свой карман, а ему говорили, что рынок упал. Я видела договоры. Я случайно нашла их в его столе. Он знал. Он всё знал. Но он вас прощал, потому что вы его дочери. А меня он наградил за честность. Не за любовь – за честность. И за то, что я была рядом, когда он умирал».
Я растерялась. Да, мы действительно занижали цены на картины. Да, часть денег оседала у нас. Но мы считали это нормальным – мы же его дочери, наследницы. Мы вложили в него столько лет. У нас были свои семьи, свои проблемы. А Катя появилась, когда отец уже был при смерти. Она не строила бизнес, не вела переговоры. Она просто сидела рядом и держала за руку.
Катя смотрела на меня без злости. «Ваш отец оставил вам письмо, – сказала она и протянула конверт из плотной бумаги с сургучной печатью. – Прочитайте. Может быть, поймёте. И ещё – я не буду судиться с вами. Я не хочу денег. Я хочу только его картину – ту, на которой он написал меня в образе музы. Это всё, что мне нужно».
Я прочитала письмо в машине, сидя на водительском сиденье, под струями дождя. Отец писал: «Аня и Вера, мои дорогие, мои любимые дочери. Вы предали меня. Вы воровали у меня, врали мне, делали вид, что заботитесь, а на самом деле ждали моей смерти. Я знаю про все сделки. Я знаю про «левые» продажи. Я знаю, что вы уже поделили мою мастерскую, ещё когда я дышал. Я прощаю вас, потому что вы мои дочери. Но я не могу оставить вам то, что вы не цените. Картины – моя жизнь, моя душа, моя исповедь. Я передаю их Кате, потому что она понимает их настоящую ценность. Не деньгами – душой. Не судитесь. Это бесполезно. Я всё предусмотрел. Я люблю вас. Папа».
Я плакала. Плакала горько, как не плакала даже на похоронах. Вера, когда я показала ей письмо, рвала и метала. «Она подделала письмо! Он не мог так написать! Она его обвела! Мы найдём адвоката! Я разорю эту выскочку!». Она наняла адвоката – Елену Сергеевну, самую дорогую в городе, с идеальной репутацией и связями в судах. Елена Сергеевна изучила документы, покачала головой. «Завещание оспорить почти невозможно, если только вы не докажете, что Катя – не посторонняя, а близкая родственница. Например, дочь. Если она его внебрачная дочь, то имеет право на обязательную долю наравне с вами, и завещание можно пересмотреть. Или если вы докажете, что отец был недееспособен. Но у нас есть видеозапись».
Я предложила: «Наймём детектива. Узнаем всё о Кате». Вера согласилась. Мы нашли Дмитрия Валерьевича Громова, бывшего следователя по особо важным делам, молчаливого мужчину лет пятидесяти, с цепким взглядом и старым портфелем. Он взялся за дело без энтузиазма, но профессионально. Через две недели он принёс толстую папку. Мы сидели в его маленьком офисе, пахнущем табаком, и слушали.
Катя Самойлова действительно была дочерью Александра Николаевича. Но не внебрачной. Она была его дочерью от женщины по имени Ирина Ковалёва – его первой любви, с которой он учился в Суриковском училище. Ирина была талантливой художницей, но умерла при родах. Отец хотел забрать девочку, но наша мать, Елизавета Петровна, категорически отказалась. Она сказала: «Чужой ребёнок в моём доме? Никогда. Выбирай – или она, или я». Отец выбрал мать. Он отдал Катю в детдом, но тайком помогал ей всю жизнь – переводил деньги через подставных лиц, покупал лекарства, оплачивал учёбу. А когда узнал, что болен, нашёл её и забрал к себе.
Но это было не всё. Дмитрий Валерьевич протянул ещё одну папку. «У Александра Николаевича был ещё один ребёнок. Сын. От другой женщины. Я нашёл его. Он живёт в Твери, работает таксистом, зовут Дмитрий. Он тоже не знал о своём отце. Ваш отец платил алименты его матери до её смерти, а потом переводил деньги на счёт, который открыл на имя Дмитрия, но тот не знал пароля».
Вера побелела. Я схватилась за стул. Ещё один брат? Сколько же их? В голове не укладывалось. Отец, который казался нам скромным, преданным памяти матери, оказывается, имел тайную жизнь. Дмитрий Громов добавил: «Дмитрий – младше вас, ему тридцать пять. Он женат, есть двое детей. Живёт бедно, снимает комнату. Ваш отец оставил ему отдельное завещание, нотариально заверенное, по которому Дмитрию отходит небольшая дача в Тверской области и сто тысяч рублей. Почему не больше – не знаю. Может быть, потому что не успел изменить».
Мы сидели в шоке. Два тайных ребёнка. Катя, которую мы ненавидели, и Дмитрий, о котором не подозревали. Вера тихо спросила: «Что теперь делать?». Я ответила: «Ехать к Дмитрию. И к Кате. Вместе».
Мы с Верой поехали в Тверь на старой машине мужа Игоря. Дождь не прекращался, дорога была скользкой. Нашли Дмитрия по адресу – обшарпанная хрущёвка на окраине, пахнет кошками и сыростью. Дверь открыл высокий мужчина с грустными глазами, в дешёвой футболке, с синяком под глазом. «Вы кто?». Я представилась. Он побледнел. «Я не знал, что у меня есть сёстры. Мать молчала. Отец… он иногда присылал деньги, но я думал – от какого-то благотворителя. А он мой отец?».
Мы рассказали всё. О завещании, о Кате, о суде. Дмитрий заплакал. Он показал нам фотографию — мать с отцом, молодые, счастливые, обнимаются на фоне Волги. «Она любила его, – сказал Дмитрий. – Она так и не вышла замуж. Умерла от рака пять лет назад. Ничего мне не сказала. Берегла его тайну».
Мы привезли Дмитрия в Москву. Он был растерян, зол, обижен. На следующее утро мы поехали к Кате. Теперь нас было трое против неё. Но встреча вышла не такой, как я ожидала.
Катя открыла дверь, увидела нас, Дмитрия, и её лицо стало белым. «Вы привели… его?». Я удивилась. «Ты знаешь Дмитрия?». Катя кивнула. «Мы переписывались в соцсетях два года назад. Я тогда не знала, что он мой брат. Просто нашла его случайно. Мы общались как друзья. Он не знал, кто я. Я не сказала».
Дмитрий стоял ошеломлённый. «Ты? Это ты была той девушкой? Татьяна?». Катя кивнула. «Я боялась, что ты меня возненавидишь. Я хотела рассказать, но не решилась. А когда узнала, что я тоже дочь, запаниковала. Извини».
Мы сидели на кухне у Кати, пили чай, говорили. Дмитрий простил её. Обнял. Сказал: «У меня никогда не было сестёр. Теперь есть две». Вера молчала. Я чувствовала, как тает злость.
А потом Катя достала из ящика стола старую фотографию. На ней были изображены пять детей – две девочки и три мальчика. «Я нашла это в вещах отца, – сказала она. – Посмотрите на обороте». Там было написано: «Мои дети. Аня, Вера, Катя, Дима и…» четвёртое имя было стёрто, но угадывалось – «Игорь». Ещё один брат? Мы переглянулись.
Дмитрий, наш детектив, взялся за поиски с удвоенной энергией. Через неделю он нашёл Игоря. Тот жил в Новосибирске, работал прорабом, был женат, двое детей. Игорь приехал в Москву – крупный, лысеющий, с мозолистыми руками. Он не хотел ничего, кроме правды. «Мать говорила, что отец погиб на стройке, – рассказал он. – Я вырос без него. А он, оказывается, художник. И у меня три сестры и брат».
Мы собрались в мастерской отца. Впервые все пятеро. Ссорились, спорили, плакали. Вера требовала, чтобы Катя вернула квартиру. Дмитрий и Игорь молчали, они не привыкли к таким деньгам. Катя предложила: «Давайте всё разделим поровну. Я не хочу ссоры». Я поддержала её. Вера кричала, что «чужие дети» не имеют права. Игорь обиделся и хотел уехать. Я остановила его.
На суде появился неожиданный свидетель – племянник отца, Павел, сын его покойного брата. Он принёс старые письма, где отец признавался, что у него были дети от разных женщин, но он стыдился этого и скрывал. Павел потребовал часть наследства для себя – как «ближайший родственник по линии отца». Адвокат объяснил, что племянники не имеют права на наследство при наличии детей, но Павел не отступал. Он нанял своего адвоката и начал затягивать процесс.
Тем временем вскрылась ещё одна тайна. Картины отца, которые хранились на складе, оказались подделками. Две из них, самые дорогие, пропали, а вместо них стояли копии, написанные неизвестным мастером. Экспертиза показала, что подделки сделаны очень искусно, но всё же отличимы. Кто подменил картины? Вера обвинила Катю. Катя плакала и говорила, что ничего не знает. Детектив начал расследование.
В разгар скандала на Катю было совершено покушение. Ночью в её квартиру ворвались двое в масках, избили, требовали ключи от мастерской. Соседи вызвали полицию. Катю увезли в больницу с сотрясением и переломами рёбер. Я приехала к ней, держала за руку. «Кто это?» – спросила я. Она прошептала: «Я не знаю. Но они спрашивали про дневники отца. Они искали что-то».
Детектив выяснил: нападение организовал Павел, племянник. Он хотел получить доступ к дневникам отца, где могла быть информация о неизвестных картинах, спрятанных в Европе. Павла арестовали. Он признался, что это он подделал картины и продал оригиналы коллекционеру в Швейцарии. Но главное – он знал о существовании ещё одного наследника. Шестого.
Этим наследником оказалась женщина из Германии, Маргарита, дочь отца от немецкой художницы, с которой он познакомился на выставке в Берлине. Маргарита приехала в Москву, привезла с собой письма и фотографии. Она была художницей, как и отец. Она не хотела денег, только признания. Мы приняли её. Теперь нас стало шестеро.
Мы собрались в мастерской, и Катя предложила: «Давайте не будем делить шкуру неубитого медведя. Давайте создадим фонд имени отца. Будем выставлять его картины, помогать молодым художникам. А квартира пусть останется мастерской – для всех нас». Все согласились. Даже Вера, которая устала от войны.
Мы подписали мировое соглашение. Павел сидит в тюрьме. Картины частично возвращены. Мастерская стала музеем. Катя живёт в маленькой квартире, но она счастлива – она наконец-то обрела семью. Вера вернулась в Париж, но прилетает на каждое воскресенье. Дмитрий открыл пекарню в Твери, Игорь перевёз семью в Москву, Маргарита осталась в Германии, но мы созваниваемся по видеосвязи. Я развелась с мужем Игорем и теперь помогаю Кате вести фонд.
Мы собираемся в мастерской. Пьём чай, рассматриваем картины, спорим о политике. Катя написала портрет отца по памяти – мы повесили его на самое видное место. В день рождения отца мы зажигаем свечи и молчим минуту. Он был не идеальным, но он дал нам жизнь. И мы научились его прощать.