Слово «обуза» долетело из кухни ровно в тот момент, когда Лариса хотела поставить тарелку с остывшей гречкой обратно в холодильник. Тарелка осталась у неё в руках. И сама Лариса осталась стоять в коридоре, потому что ноги вдруг забыли, как ходить.
— Да обуза она, обуза, чего ты, — это был голос невестки, Кристины. Спокойный, будто про погоду на даче. — Сидит на своих восьми тысячах полставки и думает, что это вклад в семью.
— Ну мама всё-таки, — буркнул Артём.
Сын. Её Артём, которого она в этой самой кухне с ложечки кормила, когда ему было два года и он отказывался есть всё, кроме манки с малиновым вареньем.
— Артёмочка, ты пойми, нам комната нужна. Лёве через год в школу, ему стол поставить негде, угол свой нужен. А она там сидит как привидение. Куда она денется-то на свою пенсию? Сниму ей чего-нибудь на окраине, или к сестре её сплавим, у той в Сысерти дом стоит пустой.
Лариса очень тихо, по стеночке, ушла к себе. Тарелку поставила на тумбочку. Гречку доедать расхотелось навсегда.
***
Ей было пятьдесят два. Муж, Володя, умер два года назад — сердце, прямо на остановке, ждал тридцать восьмой автобус и не дождался. После похорон Артём приехал, обнял, сказал: мам, ну ты чего одна будешь, поехали к нам, места хватит. И она поехала. Продала их с Володей квартиру, часть денег отдала молодым «на жизнь», часть отложила. А оставшиеся метры жизни решила доживать рядом с внуком.
Внук, Лёва, был хороший. Четыре года, нос пуговкой, звал её «баба Аля», потому что «Лариса» не выговаривал, а «бабушка» ему было длинно. Ради Лёвы она и терпела Кристину.
Кристина была из тех, кто улыбается ртом, а глазами считает. Сколько ты съела, сколько заняла места в холодильнике, сколько от тебя пользы. Лариса это видела с первого дня, ещё со свадьбы, но молчала — не её дело, любит Артём, и ладно.
Теперь, выходит, дело стало её.
***
Утром Лариса вышла на кухню первой. Сварила кашу, нарезала сыр, поставила чайник. Когда Кристина зашла — заспанная, в халате с надписью поперёк спины — Лариса улыбнулась так широко, что у самой щёки заныли.
— Доброе утро, Кристиночка. Я тут блинов хотела к выходным, ты какие любишь, тонкие или потолще?
Кристина моргнула.
— Да любые… А чего это вы?
— Так лето, настроение хорошее. Лёвушку покормила уже, он мультики смотрит. Ты не вставай рано, я с ним посижу.
И целую неделю Лариса была идеальной. Полы мыла так, что хоть ешь с них. Лёву на площадку водила с утра и до обеда, чтобы у молодых был «свой воздух». За продуктами бегала. Денег с пенсии в общий котёл подкидывала больше обычного — две тысячи, потом ещё.
Кристина расцвела. Стала называть её «мама Лара». Один раз даже обняла.
— Вы, мама Лара, такая стали… покладистая. Прям другой человек.
— Старею, Кристиночка, — кротко ответила Лариса. — Понимаю своё место.
А ночью, когда в квартире всё стихало, она доставала телефон и под одеялом листала объявления. Не семейные фотографии. «Плитка керамическая, остатки, продаю дёшево». «Бригада, ремонт под ключ, без посредников». «Кухонный гарнитур, 1,2 метра, на маленькую кухню».
Потому что у Ларисы была квартира.
***
Однушка на Уралмаше досталась ей от матери. Мать умерла за полгода до Володи, и тогда было не до квартиры — Лариса просто закрыла дверь, заплатила вперёд за коммуналку и забыла. Точнее, не забыла. Спрятала. Когда переезжала к сыну, про эту однушку Артёму сказала вскользь: мамина, стоит, потом разберёмся. И Артём, занятый своим, не разобрался. А Кристина, кажется, вообще про неё не знала — Лариса при ней про материнское наследство ни разу не обмолвилась. Чутьё.
И ещё был счёт. Не зарплатный, который семья видела. Отдельный, в другом банке. Туда легли деньги от продажи квартиры с Володей — миллион двести, — плюс то, что накапало за два года. Лариса всю жизнь была бухгалтером. Бухгалтер денег при себе держать не умеет, он их видит насквозь и раскладывает по полочкам. Эти деньги лежали на полочке с подписью «на старость».
Старость, выходит, наступала прямо сейчас.
***
В среду Лариса поехала «к подруге в больницу». Подруги в больнице не было. Был Уралмаш и квартира, которую она открыла впервые за два года.
Пахло пылью и временем. Обои в цветочек, материнский ковёр на стене, диван с продавленной серединой. На кухне — стол, за которым она ребёнком делала уроки. Лариса прошла по комнате, провела пальцем по подоконнику.
— Ну здравствуй, — сказала она вслух. — Долго же я к тебе ехала.
Потом достала рулетку и стала мерить. Кухню — переделать. Сантехнику — менять всю, трубы стонут. Обои содрать. Свет провести нормальный, а то одна лампочка на сорок ватт. Прикинула в голове: тысяч триста на нормальный ремонт уйдёт, может, триста пятьдесят, если без дури. На счету хватало с большим запасом.
Бригаду нашла через бывшего коллегу, Сан Саныча. Сан Саныч держал маленькую бухгалтерскую фирму, говорил громко, а людей читал как баланс. При встрече первым делом рявкнул:
— Лариса! Сколько лет! Ты куда пропала-то, ёлки! Я тебя обыскался!
— Я замуж за горе вышла, Сан Саныч, — улыбнулась она. — Володи нет, у сына живу.
— У сына… — Сан Саныч прищурился. — И как тебе у сына?
— Сан Саныч, — сказала Лариса. — А у тебя бухгалтер-то полный есть?
***
Так и завертелось. Днём Лариса была «мама Лара» — кротко водила Лёву на качели, варила кашу, мыла полы. А три раза в неделю «ездила к подруге», и подруга эта была однушка на Уралмаше, где грохотал перфоратор и пахло свежей штукатуркой.
С работой вышло ещё лучше. Сан Саныч брал её на полную ставку, белую, шестьдесят тысяч, плюс премии по кварталу. Он же, узнав, что у неё прав нет, подкинул вариант: его сосед, дядя Гена, как раз перевозил мебель на газели и брал недорого.
Лариса считала. Она всё считала. Шестьдесят тысяч зарплаты, своя квартира без ипотеки и без чужих халатов. Получалось, что доживать старость на восьми тысячах полставки в роли привидения её никто, вообще-то, не заставлял. Это был выбор. И она его меняла.
Кристина тем временем уже мерила её комнату взглядом. Однажды Лариса вернулась с площадки, а невестка стояла в дверях её комнаты с рулоном обоев — детских, с зайцами.
— Ой, мама Лара, я тут просто прикинула, как Лёвину кроватку поставить… когда-нибудь. Не сейчас, не подумайте. Так, мечтаю.
— Хорошие зайцы, — сказала Лариса. — Лёвушке понравятся.
И ушла к себе складывать в коробку зимние вещи. Тихо. По одной.
***
Прокололось всё на дне рождения.
У общей знакомой, Тамары, был юбилей — пятьдесят пять. Лариса с Кристиной поехали вместе, Артём остался с Лёвой. За столом сидели женщины, которых Лариса знала сто лет, и одна из них, Галя Спирина, выпив, разоткровенничалась.
— Лар, ну ты молодец, конечно, что терпишь, — сказала Галя, наклонившись через стол. — Я б на твоём месте давно… Хотя куда денешься, да? Кристинка вон всем рассказывает, как тебя выживать будет, а ты улыбаешься. Святая ты.
Лариса отложила вилку.
— Что рассказывает?
Галя осеклась, глянула на Кристину — а та была в другом конце стола, хохотала с Тамарой. Понизила голос.
— Да полгода уже. Что комнату твою под детскую заберут, а тебя в Сысерть к сестре спихнут. Или однокомнатную где снимут на окраине, на твою пенсию. «Куда она денется», говорит. Все знают, Лар. Я думала, и ты знаешь.
Полгода. Не неделя, которую Лариса случайно подслушала на кухне. Полгода Кристина ходила по гостям и пересказывала чужим людям план, как избавиться от свекрови, а свекровь в это время варила ей кашу и подкидывала по две тысячи в общий котёл.
Лариса не покраснела и не побледнела. Бухгалтеры на цифры так не реагируют, даже на плохие.
— Спасибо, Галь, — сказала она ровно. — Передай Тамаре, что мне рано вставать, я поеду.
— Лар, ты только не выдавай меня…
— Не выдам. Мне теперь это вообще ни к чему.
***
Ремонт закончили двадцатого июля. Лариса приехала принимать, прошлась по комнате. Новые обои — светлые, без цветочков. Кухня маленькая, белая, аккуратная. Сантехника блестит. Свет везде. Диван она оставила материнский, только перетянула — рука не поднялась выбросить.
Села на этот диван, в пустой ещё квартире, и впервые за два года почувствовала, что сидит у себя. Не в гостях. Не «на правах». У себя.
Дядя Гена с газелью был назначен на субботу.
В пятницу вечером Лариса вышла на кухню к ужину. Артём ковырял котлету, Кристина листала телефон, Лёва возил машинку по полу.
— Артём, — сказала Лариса. — Я в субботу съезжаю.
Вилка у Артёма звякнула о тарелку.
— Куда съезжаешь?
— В мамину квартиру. На Уралмаш. Я там ремонт сделала, можно жить. И на работу вышла, полную ставку, у Сан Саныча.
Кристина медленно опустила телефон.
— Какую квартиру?
— Однокомнатную. Мамино наследство. Я ж говорила Артёму, когда переезжала.
— Ты говорила? — Кристина повернулась к мужу. — Артём, она говорила?!
— Ну… что-то про мамину… я не помню, я не вникал…
— Ты не вникал?! — Кристина встала. — То есть у неё всё это время была квартира?! И деньги от той, что с отцом продали, где?!
— У меня, — спокойно сказала Лариса. — На счету. Это мои деньги, Кристиночка.
Кристина задышала так, будто пробежала кросс.
— Так. Мама Лара. Мы же семья. Мы вас приютили, кормили два года, а вы тут, оказывается, копили? Эти деньги нам на ипотеку нужны были, мы на вас рассчитывали! Лёве комната, школа, мы под вас всё планировали!
— Под меня? — Лариса аккуратно положила салфетку. — Вы под меня планировали комнату забрать и в Сысерть меня к сестре. Галя Спирина передавала привет. Полгода, говорит, рассказываешь.
Тишина повисла такая, что слышно было, как Лёва шуршит машинкой.
Артём уставился на жену.
— Какая Сысерть? Ты чего ей наговорила?
— Я ничего… она всё перекрутила! — Кристина пошла пятнами. — Артём, она нас разводит специально, видишь?!
— Кристин, ты обсуждала комнату матери? Да или нет?
— Я мечтала про детскую, я имела право!
— Ты сказала, что мать обуза. — Артём встал тоже, и голос у него поднялся. — Я слышал, как ты это говорила. Я ещё подумал — да ну, она ж так, в сердцах. А ты, оказывается, по гостям ходила и… мам. Мам, ты слышала тогда? На кухне?
Лариса посмотрела на сына. Долго.
— Слышала, сынок. «Куда она денется на свою пенсию». Вот туда и денусь. На Уралмаш. Куда сама захотела.
***
Газель пришла в субботу к десяти. Дядя Гена с напарником вынесли две коробки, чемодан, материнский ковёр, который Лариса всё-таки забрала, и торшер. Вещей оказалось мало — за два года она почти ничего себе не покупала. Всё в семью.
Артём вышел на площадку. Помятый, не спавший — было слышно, как они с Кристиной полночи то шипели, то срывались на крик в их комнате. Сейчас Кристины не было видно. Заперлась.
— Мам, — сказал Артём. — Может, не надо? Ну поговорим, всё уладим. Кристинка погорячилась, она…
— Артём. — Лариса застегнула чемодан. — Ты у меня хороший. Лёву привози по выходным, я ему диван разложу, мультики смотреть будем. Адрес на холодильнике висит, я написала.
— А Кристина?
— А с Кристиной ты сам теперь разбирайся. Это твоя жена, не моя.
Лёва выбежал в трусиках и майке, обхватил её ноги.
— Баба Аля, ты куда?
Лариса присела, поправила ему вихор.
— В свой дом, Лёвушка. Будешь в гости приезжать. У меня там зайцы на стене, представляешь? Не такие, как мама хотела, а лучше.
Из глубины квартиры донёсся голос Кристины — высокий, на грани:
— Артём! Иди сюда, нам разговаривать надо! Какая ипотека теперь?! Ты вообще понимаешь, что мы остались?!
Артём дёрнулся на голос, потом обратно на мать, и лицо у него стало как у Лёвы, когда тот не может выбрать между двумя машинками.
Лариса взяла последнюю коробку, ту, что с посудой.
— Гена, заводи, — крикнула она вниз пролёта. Подняла коробку, прижала к боку и пошла по лестнице, считая ступеньки, как привыкла считать всё на свете. Двенадцать до площадки, разворот, ещё двенадцать. На последней она не обернулась.