Вера полезла в ноутбук за талоном к кардиологу и сначала решила, что просто открыла не ту вкладку.
На экране был месяц, разлинованный по клеткам, и в каждой клетке стояли цветные полоски. Синие, зеленые, желтые. Глеб любил, чтобы все было разложено и подписано. Даже пакеты для мусора покупал двух видов и потом еще объяснял, какой для ванной, какой для кухни, будто без него дом развалится.
Она уже потянулась закрыть, когда взгляд зацепился за вторник. В десять тридцать стояло Совещание. Ниже, серым, почти вплотную, Алла. Кофе.
Вера придвинула ноутбук ближе.
Четверг. Клиент. Алла.
Следующий вторник. Алла. Обед.
Потом опять. И еще.
За спиной уже шипело молоко, но она не обернулась. Открыла следующий месяц. Потом еще один. Алла тянулась не неделей и не случайным сбоем. Почти два года. Иногда два раза в неделю, иногда реже. Зато очень аккуратно. Как будто не роман, а второй рабочий график.
И почти всегда в те дни, когда Веры не было дома.
Когда она ночевала у матери после инсульта. Когда таскалась по врачам.
Когда сидела в коридоре поликлиники с пакетом анализов, бананом в сумке и мокрым шарфом. Когда ехала на дачу, потому что Глеб не мог, у него работа.
Когда ждала газовщика, меняла кран, слила воду из бочек, таскала банки в подпол на даче и звонила дочери, что доедет поздно.
Алла шла ровно по тем часам, которые Вера освобождала ему своей спиной.
И потом она увидела запись на конец месяца:
«После Веры. Дача.»
Она перечитала.
Потом еще раз.
Буквы не менялись.
Из комнаты вышел Глеб, небритый, в майке, с телефоном в руке.
– Нашла талон?
Вера захлопнула вкладку так быстро, что экран мигнул.
– Нашла.
– Скинь мне потом, я тебе отдельную папку сделаю. А то у тебя все вечно в одной куче.
Он открыл холодильник, посмотрел внутрь так серьезно, будто там лежало решение важных дел, достал сметану и сел.
– Сырники не сожги. Мне к одиннадцати.
Она поставила перед ним тарелку.
– А к одиннадцати что?
– Планерка.
Сказал не поднимая головы, уже читал что-то в телефоне.
Вере захотелось ударить не его, а эту фразу. Планерка. Сухая, деловая, гладкая. Сколько лет он подсовывал ей такие слова, как чистую тряпку на грязный стол, и она верила не потому, что доверяла, а потому что сил не было каждый раз расковыривать.
– На дачу когда собираешься? - спросила она.
– Не знаю. А что?
– Просто так.
– Там сейчас делать нечего. В мае поедем.
Он доел, встал, чмокнул ее в макушку на ходу и пошел одеваться. И даже не посмотрел.
Через минуту хлопнула дверь.
Вера осталась на кухне. На плите чернел последний сырник. Молоко убежало и подсохло белой коркой. На холодильнике под магнитом висел ее бумажный календарь. Сегодня там было написано: мама, аптека, анализы, свет.
Нигде не было Аллы. Нигде не было «После Веры».
***
Она почему-то первым делом не заплакала и не разозлилась. Ей стало стыдно перед собой и очень жалко себя... Как бывает, когда выходишь на улицу и вдруг понимаешь, что кофта надета наизнанку, и непонятно, сколько людей это уже видели.
***
В автобусе к матери она открыла заметки и стала выписывать даты. Потом бросила... Даты ей и не нужны были, она и так все отчетливо помнила.
Вот в этот вторник мать спутала день с ночью и три раза пыталась уйти из квартиры к давно умершей сестре.
Вот в этот четверг Вера одна открывала дачный сезон. Сняла с кроватей тяжелые пыльные покрывала, промерзла до костей, а вечером Глеб сказал по телефону, что не приедет, устал.
Вот в августе три дня сидела в больнице, где пахло хлоркой и кислыми яблоками. Глеб приехал один раз на двадцать минут. Привез сок, погладил ее по плечу и сказал, что держится она молодцом.
Алла шла не рядом с ее жизнью. Она шла по ней.
***
У матери дверь была не заперта. Вера сразу это заметила и разозлилась заранее.
– Мам, ну сколько можно.
– А если пожар? - крикнула мать из комнаты. - Я что, еще и в замках должна путаться?
Мать сидела на кровати, в старом халате, с одеялом на коленях. После инсульта лицо перекосило совсем чуть-чуть, но характер повело сильнее. Она стала цепкой, злой и почему-то особенно точной в том, что раньше говорила через раз.
– Ты поздно, - сказала она.
– Автобус ждала долго.
– Врешь. У тебя, когда врешь, плечи вверх лезут.
Вера поставила пакет на стул и пошла на кухню.
– У меня молоко убежало.
– Значит, думала не о том.
Мать всегда говорила так, будто ей кто-то по утрам давал право на лишнюю правду. Вера в другой день огрызнулась бы, но сейчас не могла.
– Глеб звонил? - спросила мать.
– Нет.
– И не позвонит.
– Мам.
– Что мам. Мужик, который дома все время занятой, это не мужик занятой. Это он туда не хочет.
Вера так резко поставила чайник, что крышка съехала.
– Давай без этого.
– Без чего? Ты думаешь, я слепая? Ты вон уже третий год приходишь ко мне не просто усталая. Ты приходишь как человек, которого где-то выпили по дороге.
Вера прислонилась к холодильнику. В этой тесной маминой кухне все вдруг стало раздражать: крошки на клеенке, старый половник, лекарства на подоконнике, висящие у батареи колготки. Потому что мать опять попадала туда, куда не надо.
Зазвонил телефон. Лена.
– Мам, ты у бабушки?
– Да.
– Слушай, папа не у тебя? Я ему договор на почту скинула, он молчит.
– На работе, наверное.
– Странно. Он мне обычно сразу отвечает.
Вера помолчала.
– Лен, а папа на дачу этой весной ездил?
– Кажется, да. А что?
– Ничего.
– Мам, у тебя голос странный. Что случилось?
– У бабушки таблетки заканчиваются. Потом.
Она отключилась раньше, чем дочь успела спросить еще.
В аптеке было душно. Перед ней в очереди стояла Нина Семеновна, соседка по даче, та самая, которая все видит и при этом не считает, что это сплетни. Просто жизнь общая, да и все.
– Верочка, вы чего в этом году так рано? - сказала она, обернувшись. - Муж ваш уже открывал сезон.
Вера не сразу поняла, что это ей.
– Когда?
– Да недавно. С женщиной был, я еще подумала, может, родственница, такая хозяйственная! Велела ему бочку от крыльца убрать, сказала, тут проход нужен.
Нина Семеновна говорила с удовольствием, но не со злорадством. Ей и правда было интересно, как на свете теперь все устроено.
– Вы, наверное, перепутали, - сказала Вера.
– Да что мне путать. Вашего Глеба я с девяносто второго знаю. А эта женщина так в дом зашла, будто давно свое. Я еще удивилась. Вы-то всегда на веранде сначала окна открываете, а она сразу шторы стряхивать начала.
От этой бытовой точности у Веры по спине прошел холодок.
Не просто женщина. Женщина, которая знала все в их доме.
***
Вера купила таблетки, вышла и села на лавку. Ветер тянул с дороги сыростью. Она открыла телефон и снова посмотрела на записанные даты. До ближайшей записи Дача оставалось два дня.
Ждать было нельзя.
На следующее утро она соврала матери, что надо в МФЦ, вызвала такси и поехала на дачу. Дорога была грязная, по обочинам лежал серый снег, а у ворот торчали прошлогодние стебли. Калитка была закрыта.
На веранде пахло сырым деревом и каким-то новым освежителем воздуха, вроде тех, что автоматически срабатывают и пахнут.
Рядом с ее старой ветровкой висела светлая куртка. На столе стояли две кружки, и одну Вера видела впервые, на подоконнике лежала резинка для волос. На стуле стояла сумка с пакетами из ближайшего супермаркета, а в пакетах были не их дачные продукты, а нарезка, йогурт, влажные салфетки. Как будто сюда приехали не на весеннюю возню, а жить удобно.
Она прошла в комнату и остановилась.
Комод ее матери был переставлен к другой стене. Сверху лежала салфетка из нижнего ящика, которую Вера берегла на потом, сама не зная для чего. На подлокотнике кресла висел мужской свитер Глеба, тот самый серый, который она искала зимой и не нашла. А на столе под хлебницей лежал листок в клетку.
Купить петли.
Разобрать шкаф.
Выкинуть старые тетради.
Продать после Веры, не тянуть.
Вера села прямо на табуретку. Ноги стали ватные.
Слово Веры было написано мелко, и казалось, как будто без заглавной буквы. Как обозначение этапа. Как после ремонта, после зимы или после сделки.
В голове полезли такие мысли, что стало страшно самой себя. После Веры это после развода? После того как она переедет к матери? После чего? Или после кого?
Во дворе хрустнул гравий.
***
Вера встала так резко, что табуретка качнулась. Сейчас войдет Глеб, и будет хоть на кого злиться. Но в дверь вошла она.
Невысокая, крепкая женщина в темном плаще с хозяйственной сумкой. Она открыла дверь своим ключом, ногой подтолкнула ее пошире и только потом увидела Веру.
Они уставились друг на друга. У женщины дернулась щека.
– А Глеб где? - спросила она по инерции, и в ту же секунду поняла.
Лицо у нее не стало виноватым. Наоборот, оно стало злым и усталым, как у человека, которого опять поставили в дурацкое положение.
– Понятно, - сказала она. - Он и вам ничего не сказал.
– А что именно он должен был мне сказать? - спросила Вера.
– Хороший вопрос.
Женщина поставила сумку на пол, выпрямилась.
– Алла.
Имя прозвучало буднично, без какой-то тайны и театра. Просто Алла. Женщина с красными от холода руками, с дешевым маникюром, с ключом от чужой дачи и видом человека, который тоже устал ждать.
– Ключ откуда? - спросила Вера.
– Он дал.
– Зачем?
– Сказал, вы тут уже давно только на бумаге семья. Что все идет к разводу, просто у вас мать тяжелая, дочь, имущество, и надо аккуратно. Сказал, можно иногда приезжать, чтобы не по гостиницам.
Все это Алла выпалила одномоментно и почти автоматически, быстро и четко.
Вера даже не сразу поняла, что задело ее сильнее. Измена, ложь или это спокойное «чтобы не по гостиницам»...
Как будто ее жизнь давно стала у него вопросом логистики.
Она подняла листок.
– А это что?
Алла посмотрела и выругалась тихо, по-бытовому.
– Это не я писала.
– После Веры это что?
– Я думала, после развода. А сейчас уже не уверена.
Алла подошла к окну, отодвинула занавеску, посмотрела на участок и вдруг сказала:
– Он мне говорил, что вы почти живете у матери. Что вам самой так удобнее. Что вы домой возвращаетесь только вещи менять. Что дача потом уйдет в продажу, потому что никому не нужна, а деньги пригодятся.
– Кому пригодятся?
Алла повернулась.
– Мне он обещал добавить на квартиру. Сказал, сколько я еще должна ждать. Что он тоже не мальчик...
Вера смотрела на нее и не понимала, чего ей больше хочется: вцепиться в волосы этой женщине или попросить сесть и говорить дальше. Потому что впервые за утро кто-то говорил без его привычной скользкой деловитости.
– Давно это все происходит? - спросила она.
– Третий год.
– И все это время вы верили, что я все знаю?
– А вы все это время верили, что у него планерки...
Они обе молчали.
Фраза была злая, колкая, но честная. И, наверное, поэтому Вера не обиделась.
Алла села на край дивана, тяжело выдохнула и сказала:
– Я вам сейчас кое-что покажу. А дальше сами решайте, мне уже все равно.
***
Из сумки она достала прозрачную папку. Внутри были распечатки: копия доверенности по даче, выписка с кадастровым номером, черновик какого-то расчета. Внизу рукой Глеба было написано: если Вера окончательно у матери, двигаем к осени.
У Веры на секунду заложило уши.
– Это что значит?
– Мне он говорил, что как только вы окончательно переедете к матери, будет проще оформить разъезд. И что дачу надо продавать быстро, пока рынок не просел... Я думала, он подлец. Но не думала, что такой.
– А вы зачем это хранили?
Алла пожала плечами.
– Потому что я тоже не дура. Когда мужчина слишком много обещает, лучше оставлять бумажки.
И тут Вера впервые за весь день почувствовала не слабость, а злость и ненависть. Но не ту, от которой плачут и бьют посуду, а другую, сухую, собранную. Как когда долго не можешь открыть заклинившее окно, а потом вдруг понимаешь, в какую сторону давить.
– Он сегодня где? - спросила она.
– У вас, наверное, планерка.
Вера почти рассмеялась. От того, как это все было гадко и мелко.
***
Они еще минут двадцать сидели на веранде. Между ними стояли банка огурцов, листок в клетку и папка с бумагами. Никакой женской солидарности не случилось. Алла не стала милой, Вера не стала мудрой. Обе были злыми и обманутыми, и в этом было больше правды, чем в любых красивых примирениях.
– Я вам не подруга, - сказала Алла, застегивая сумку.
– Я тоже не напрашиваюсь.
– Просто если он думает, что я еще год просижу в ожидании, он ошибается.
– И если думает, что я тихо уйду к матери и освобожу ему место, тоже ошибается.
Алла посмотрела на нее уже по-другому.
– Вот это правильно.
***
Домой Вера вернулась к вечеру, Глеб уже был там. Стоял на кухне в спортивных штанах, резал колбасу и говорил по телефону, что отчет надо сдвинуть на понедельник. Увидев ее, поднял палец, мол, одну минуту. Как будто он здесь хозяин не только квартиры, но и времени.
Вера сняла пальто, вымыла руки, достала тарелки. Все делала спокойно. Настолько спокойно, что самой стало не по себе.
Он закончил разговор, сел.
– Ты где была?
– На даче.
Нож в его руке чуть замер, но он сразу взял себя в руки.
– Зачем так рано? Там еще холодно.
– Да. Но люди уже живут.
Он поднял глаза.
– В смысле?
– В прямом. Куртки вешают, комоды двигают, списки пишут.
Он медленно положил нож.
– Ты лазила по вещам?
И вот тут Вера едва не швырнула в него тарелку. Не от злости даже, а от этой наглости. Лазила на своей даче, по своим вещам!!! После его женщины с ключом.
Но она только сказала:
– Я хочу услышать от тебя только одно, что значит «После Веры»?
Он сразу резко побледнел.. И это было почти приятно видеть.
– Ты открывала мой календарь?
– Я открыла твою жизнь. Не волнуйся, там все было очень аккуратно.
– Вера, не надо устраивать сцену.
– Сцену? Ты третий год живешь на две квартиры в голове и мне про сцену говоришь?
Он встал, прошелся до окна и обратно, потом сел.
– Я хотел сам все решить.
– Что решить? Куда меня деть поудобнее?
– Не передергивай.
– Тогда объясни.
Он молчал. Потом заговорил тем самым своим ровным деловым голосом. Так он обычно обсуждал цены на окна, страховку машины и любые неприятности, где надеялся победить тоном.
– У нас с тобой давно все плохо.
– Это новость только для меня, да?
– Не только. Ты сама все понимаешь.
– Я понимаю, что ты дал чужой бабе ключ от моей дачи.
– Не твоей, а нашей.
– А обещал ее кому?
Он дернул щекой.
– Я ничего ей не обещал окончательно.
– Только на квартиру добавить? Из чего? Из воздуха?
Он резко посмотрел.
– Ты с ней говорила.
– Да.
Это попало в него сильнее, чем любая истерика. Он отвернулся.
– Зря.
– Почему? Боялся, что графики не сойдутся?
Он стукнул ладонью по столу.
– Хватит.
– Нет, не хватит. Я три года езжу к матери, ищу сиделок, таскаю банки, открываю дачу, жду мастеров, а ты в это время устраиваешь себе кофе с Аллой и называешь это жизнью. И еще планируешь, как после меня продать дом!!!
– После развода, - выкрикнул он. - Я имел в виду после развода.
– А на бумажке в дачном доме тоже развод? И в черновике если Вера окончательно у матери тоже развод?
Он дернулся так, будто его ударили.
– Она тебе показала бумаги?
– Показала. Представляешь, люди иногда хранят бумажки, когда им много врут.
Он сел, опустил голову и вдруг стал каким-то старым. Не несчастным даже, просто старым и неприятным.
– Я консультировался. Только консультировался.
– По даче?
– Да.
– По машине?
– Да.
– По маминой квартире тоже?
Он поднял на нее глаза, и в них впервые мелькнул настоящий испуг.
– Ты рылась у меня в столе?
– Нет. Это все лежало у Аллы.
Он выругался шепотом.
– Значит, так, - сказала Вера. - Сейчас ты мне рассказываешь все сам, без своих не так просто и я запутался. А потом я решаю, что делать.
Он долго молчал. Потом заговорил, глядя в стол.
– Я устал.
– Не начинай.
– Нет, дай сказать. Я устал жить в этом режиме. У тебя всегда мать, мать, мать. Потом дача. Потом Лена. Потом внук, потом счета. Ты давно живешь не со мной. Ты живешь у всех на побегушках.
Вера даже не сразу нашла слова.
– То есть это я виновата, что ты спланировал себе запасную жизнь?
– Я не это говорю.
– Это. Только ты говоришь аккуратно, как всегда.
Он вдруг сорвался.
– А что мне было делать? До старости ждать, пока ты всех досмотришь? Пока у тебя освободится окно для меня? Ты даже спишь со списком в голове.
Сказал и сам понял, что сказал лишнее. Но было поздно.
***
Вера встала и подошла к мойке. Открыла воду, закрыла. Руки тряслись.
– Значит, ты ждал, пока я досмотрю мать.
– Я не так сказал.
– Именно так.
Она повернулась.
– И еще ты рассчитывал, что если я окончательно к ней перееду, тебе будет проще распродать то, что мы наживали вместе.
– Я не собирался тебя на улицу выкидывать.
– Спасибо, благодетель.
Он встал.
– Хватит издеваться.
– А ты что хотел? Чтобы я сейчас заплакала, а потом мы сели считать, кому сколько табуреток?
– Я хотел по-человечески.
– По-человечески это не давать любовнице ключ от дачи, пока жена ночует у матери после инсульта.
Он сел обратно и тихо сказал:
– Я думал, ты все равно никуда не денешься.
Вот тут Веру пробрало по-настоящему.
Она смотрела на него и понимала, что это, наверное, и есть вся их семейная правда последних лет. Не любовь, не усталость, не привычка. А его уверенность, что она никуда не денется.
Ночью она не спала. Он пару раз начинал что-то говорить из темноты, но она молчала. Под утро встала, пошла на кухню и сняла с холодильника бумажный календарь. Стала листать назад. Мамины таблетки. Уколы. Анализы Глеба. Дача. Коммуналка. Ленин переезд. Внуков садик. Газовщик. Прививка. Мастера вызвать. Зубной.
Зубной.
Она взяла телефон и позвонила Алле.
– Что еще? - спросила та хрипло.
– Адрес юриста. К которому он ходил как к стоматологу.
Помолчав, Алла сказала:
– Сейчас пришлю.
***
Они встретились у МФЦ. Без сантиментов. Алла пришла раньше времени, как человек, которому надоело ждать. Вера это отметила сразу. На ней было то же темное пальто, только волосы собраны кое-как, будто она тоже ночь не спала.
Они взяли талон, посидели в душном коридоре, потом пошли к окну. Там женщина с усталым лицом, даже не подозревая, какая перед ней кухня жизни, спокойно объяснила, что без личного согласия Веры с дачей ничего быстро не сделать. И с машиной тоже. И если есть сомнения, можно подать заявление на запрет регистрационных действий без уведомления.
– Да, я хочу подать, - сказала Вера сразу.
Алла посмотрела на нее и коротко кивнула.
Потом всплыла еще одна дрянь. Оказалось, Глеб уже консультировался, можно ли при разделе учесть его вложения в мамину квартиру Веры как семейные расходы. Вложения. Там был старый линолеум и плитка, которую десять лет назад клеил Ленин муж за шашлык и пол-ящика пива. Но Глеб уже и туда сунулся. Просчитывал.
– Он совсем, что ли? - сказала Алла.
Вера не ответила. У нее внутри не кипело, а наоборот, как будто все замерзало в правильную форму.
На улице Алла закурила.
– Я вам не подруга, - сказала она.
– И не надо.
– Я просто тоже не хочу больше быть у него запасным аэродромом.
– А я не хочу быть его старым диваном. Который стоит, потому что выбросить лень.
Алла неожиданно усмехнулась.
– Вот. Это уже живой разговор.
Вера тоже усмехнулась, первый раз за эти дни почти по-настоящему.
– Ключ от дачи у вас еще?
– Да.
– Привезете в субботу.
– Куда?
– К Лене. На день рождения.
Алла опустила сигарету.
– Вы с ума сошли?
– Возможно.
– Я в семейные сцены не лезу.
– И не надо ходить в сцену. Надо просто вернуть ключ туда, где его дали.
Алла посмотрела внимательно.
– Вы хотите его при дочери утопить?
– Я хочу, чтобы он хоть раз не успел всем раздать разные версии.
Алла молчала. Потом сказала:
– Ладно. Но я зайду на минуту.
***
В субботу дочь Лена накрыла стол как всегда. Салаты в одинаковых стеклянных мисках, курица в духовке, маринованные грибы, торт из кондитерской, который она все равно выдавала за почти домашний. Зять возился с электрогрилем на балконе. Внук гудел машинкой под столом. Все было так по-семейному, что Веру временами подташнивало.
Глеб тоже пришел с цветами, тортом и лицом человека, который надеется переждать грозу под козырьком. Весь день вел себя тише воды, даже тарелки носил на кухню сам.
Лена пару раз ловила взгляд матери.
– Мам, ты какая-то не такая.
– Устала.
– Вы с папой поругались?
– Потом.
Глеб услышал и сразу вмешался:
– Обычные дела. У бабушки давление, мама на нервах.
Он сказал это тем своим спокойным голосом, от которого у Веры в последние дни уже скулы сводило. Как будто все можно поправить правильной интонацией.
Когда все сели, он поднял бокал и начал говорить что-то обычное. Про нашу девочку, про дом, про то, как время летит, а главное в жизни семья. И тут Вера поняла, что если сейчас промолчит, он и это переживет. Встроит в свой календарь еще одну удобную отсрочку.
Она дождалась, пока он закончит.
– Глеб, принеси с балкона папку по даче, - сказала она.
За столом стало тихо.
– Сейчас? - спросил он.
– Да. Сейчас. Потому что в понедельник я еду менять замки и подавать запрет на любые движения без моего согласия.
Лена подняла голову.
– Какие замки? Что случилось?
Глеб покраснел пятнами.
– Дома поговорим.
– Нет, - сказала Вера. - Дома ты уже наговорил на две жизни вперед.
Зять замер с вилкой. Внук все еще гудел машинкой под столом и ничего не понимал.
И тут в дверь позвонили.
Лена вскочила.
– Я открою.
Вера встала раньше.
На пороге стояла Алла. Без помады, в темном пальто, с тем самым ключом в руке.
– Я ненадолго, - сказала она, глядя не на Веру, а на Глеба через ее плечо. - Мне сказали вернуть.
Лена побледнела.
– Это кто?
Глеб даже не ответил. Он сидел за столом и выглядел впервые не деловым, не усталым, не разумным. Просто жалким мужчиной, у которого разом рассыпались обе его версии.
Вера взяла у Аллы ключ.
– Спасибо. Проходить не надо.
Алла кивнула. На секунду их взгляды встретились. Ни дружбы, ни тепла. Только короткое, злое согласие не давать ему больше тишины.
Когда дверь закрылась, Лена сказала очень тихо:
– Папа?
Он открыл рот, но Вера перебила:
– Потом. Не сейчас, при ребенке.
Это было, наверное, единственное, что она сделала в тот день в его пользу.
Зять молча увел сына в комнату. Лена сидела белая, с прямой спиной, и Вера вдруг увидела, как быстро дочери можно испортить лицо одним чужим враньем.
– Это правда? - спросила Лена.
Глеб потер ладонями лицо.
– Лена, все не так просто.
Вера устало усмехнулась.
– Вот это у него любимое. Все не так просто.
– Мам, скажи нормально, что происходит.
Вера посмотрела на дочь. Хотелось пожалеть ее, соврать помягче, отложить еще на потом. Но потом в этой семье уже слишком долго работало на одного человека.
– Твой отец третий год встречается с другой женщиной. Давал ей ключ от дачи. И параллельно прикидывал, как это все удобнее оформить, пока я сижу у бабушки.
Лена медленно повернулась к отцу.
– Это правда?
Он молчал.
Этого молчания оказалось достаточно.
Лена встала так резко, что стул скрипнул.
– Господи. Мама к бабушке, а ты...
Она не договорила. Закрыла рот рукой и ушла в ванную. Через секунду там щелкнул замок.
Глеб дернулся следом.
– Лена, открой.
– Сиди, - сказала Вера.
Он обернулся.
– Ты довольна?
Вот тут она даже не сразу поверила, что он это сказал.
– Довольна? Ты серьезно?
– Ты могла не при ней!
– А ты мог не три года.
Он выдохнул, сел обратно и опустил голову.
Зять вернулся из комнаты, встал у стены и сказал спокойно, но так, что даже Вере стало не по себе:
– Глеб Павлович, вам лучше сейчас уйти.
Глеб поднял глаза.
– Это вообще не твое дело.
– Уже мое, - сказал зять. - Это моя семья.
И снова стало тихо.
Вера в тот момент увидела странную вещь. Не мужа, не отца, не человека, с которым прожито тридцать лет. А мужчину, который всегда был уверен, что все контролирует пространство голосом, тоном, привычкой. А теперь голос кончился, и за ним ничего нет.
***
Домой она поехала одна. Глеб еще остался возле закрытой двери ванной, потом, наверное, все-таки ушел. Вера не спросила.
В квартире было тихо и как-то пусто, будто мебель тоже знала, что сегодня ее хозяин перестал быть хозяином.
Она вошла на кухню, включила свет и села за стол. На холодильнике висел бумажный календарь. Вера сняла его, разгладила ладонью и стала смотреть. Тут были мамины лекарства, визиты к врачу, Ленины праздники, коммуналка, дача, анализы Глеба, прививки внука, дни, когда отвезти теплые вещи, когда вызвать мастера, когда купить лампочки. Чужая жизнь, которую она годами держала в голове и на этом листе.
Она открыла завтрашнюю клетку и написала:
Замки.
Потом ниже:
Юрист.
Подумала и добавила:
Маме суп.
Только после этого ей стало чуть легче.
Глеб пришел за полночь. Ключом открыл тихо, как вор в собственной квартире. Постоял в коридоре, снял ботинки, прошел на кухню. Вид у него был сдутый, постаревший.
– Лена плачет, - сказал он.
– Я тоже могла бы. Но что-то не хочется.
Он сел напротив.
– Вера, я все испортил.
– Да.
– Я не хотел, чтобы так вышло.
– А как ты хотел? По графику? Во вторник Алла, в четверг юрист, в субботу семья?
Он поморщился.
– Не надо.
– А что не надо? Это и есть твоя жизнь.
– Я думал, ты все равно никуда не денешься.
Снова эта фраза.
Вера посмотрела на него. Не про любовь, не про ошибку, не про возраст, а про уверенность, что она никуда не денется.
– Знаю, - сказала она.
Она встала, убрала календарь в сумку и пошла в спальню.
***
Утром она встала раньше него. На кухне было серо. Чайник шумел, за окном каркали вороны. Вера сварила себе кофе, открыла холодильник и вдруг заметила, что там стоит контейнер с сырниками. Теми самыми, из того утра.
Она достала контейнер, открыла и выбросила все в мусорное ведро. Не зло, не с размаху. Просто выбросила.
Потом взяла сумку, календарь, ключи и вышла.
На даче мастер менял замки, ругался на перекошенную дверь и спрашивал, давно ли тут такие петли. Вера стояла на веранде, смотрела на пустой крючок, где вчера еще висела чужая куртка, и вдруг почувствовала не счастье, не свободу, а обычную усталость. Но усталость уже была ее.
Телефон завибрировал. Лена.
– Мам?
По голосу было слышно, что она не спала.
– Да.
– Ты где?
– На даче. Замки меняю.
Лена помолчала.
– Я к тебе вечером приеду. Можно?
Вера посмотрела на мастера, на грязный пол, на чайник, который еще надо было поставить, на сумку с продуктами, на старый комод, который придется двигать обратно самой.
– Можно, - сказала она.
– И мам...
– Что?
Лена всхлипнула, но быстро взяла себя в руки.
– Я не знала.
– Я тоже.
Она отключилась и еще немного постояла с телефоном в руке.
На столе лежал ее бумажный календарь. Вера открыла его на сегодняшнем дне и увидела три слова: замки, юрист, маме суп.
Места было еще много. Она взяла ручку и чуть ниже написала четвертое:
Лена вечером.
Потом подумала и в самом низу, почти на краю клетки, добавила еще одно:
Себе...
Слово получилось неровное. Будто рука не сразу вспомнила, как оно пишется.