Эпоха Юрия Лужкова задала тенденции, оказавшие серьезное влияние на все сферы современного города: от архитектуры до сохранения памятников, от градостроительного регулирования до развития транспорта, от развития медицины до социальной поддержки пенсионеров. К 90-летию первого московского мэра «Эксперт.Урбан» попросил Андрея Бокова вспомнить, как в девяностые и нулевые появились профессиональные направления и темы, актуальные до сих пор.
Нелюбовь к недавнему прошлому — наша традиция. Дети охотно и без сожаления расправляются с наследием родителей. Более взвешенные, спокойные и здравые оценки обычно дает третье поколение, поколение внуков. Надеюсь, что быстро складывающиеся мифы и устоявшиеся клише не парализуют желание и способность «внуков» разобраться в том, что действительно сделал Лужков.
Москва последних часов советской власти, которую Лужков получил, была бедным, голодным, депрессивным, деградирующим городом с криминальными повадками. К середине 1990-х столица не только выздоравливает и приходит в себя, но и начинает развиваться. Запускается ранее отсутствовавший в принципе, малоизвестный в стране механизм саморазвития, бедный город становится богатым (если в 1992 году, с учетом деноминации, доходы Москвы составляли 192 млн руб., то к 2010 году бюджет Москвы по доходам вырос до более чем 1,2 трлн руб.).
Беру смелость утверждать, что все новации, которыми так гордится Москва, рождаются именно в лужковское время. Это и развитие метро, и системы магистралей безостановочного движения, включая ТТК, модернизация инженерного хозяйства, расселение ветхого жилья и хрущевских пятиэтажек, расширение типологии жилых и общественных зданий, восстановление и строительство парков, появление новых районов, рождение «Москва-Сити», программа благоустройства, включая создание системы пешеходных пространств, и множество других больших и малых дел.
Нельзя не вспомнить, что мэр восстановил почти утраченные ранее внимание, доверие и уважение к профессии и профессионализму, к архитектору и инженеру. На многочисленных и постоянных совещаниях с самыми разными людьми он слушал, слышал и старался быть справедливым.
Памятники: снести нельзя оставить
Лужков, да и не только он, искренне удивился бы, услышав, что он враг московского исторического наследия и разрушитель памятников. Начнем с констатации очевидного. На протяжении 70 лет советской власти вплоть до последних ее лет разрушение памяти от следов недавних предшественников до наследия глубокой старины было нормой. Лужков не просто остановил этот процесс — он допустил и поддержал существование целого круга общественных и профессиональных организаций, ставших участниками обсуждений и его прямыми оппонентами, несогласных не только выслушивал — их взгляды явно влияли на принимавшего решения.
В процессе споров, проходивших с участием мэра, сформировались два принципиально разных подхода к наследию, две разные системы приоритетов. Охранители-общественники настаивали на приоритете и неприкосновенности следов и «камней», останков и остатков. Их идеалом была консервация руин, смысл которых раскрывался в процессе проведения экскурсий. Градостроителей и архитекторов, как и мэра, больше волновало сохранение и воспроизводство среды, городской ткани. Ценностью им казался порядок формирования городского пространства, целостность, а не случайные фрагменты. На этом основании казались допустимыми и необходимыми приспособление, адаптация и даже воссоздание памятников. Лужков и архитекторы строили и восстанавливали город — иногда более успешно, как в случае с воссозданными Иверскими воротами и храмом Казанской Божией Матери на Красной площади, иногда менее успешно, как в случае «Военторга» и гостиницы «Москва».
Юрий Лужков восстановил почти утраченные ранее внимание, доверие и уважение к профессии и профессионализму, к архитектору и инженеру
Воссоздание храма Христа Спасителя ― самый серьезный и смелый поступок мэра, культурная акция. Смысл ее был велик и прост и сводился к созданию нового «центра силы», нового главного места, главного сооружения Москвы и страны взамен Мавзолея. Казалось, что сделать это невозможно, что этот пласт истории навсегда утерян. Лужков убедил поначалу сомневающегося Ельцина в важности этого шага, в необходимости и возможности это сделать. Второй храм, как и его предшественник, строился за счет пожертвований, без привлечения бюджетных средств. Строился храм феноменально быстро для сооружений такой сложности, ведь храмов московские строители, которыми командовал великий и легендарный Василий Мороз, особо не строили.
Именно при Лужкове впервые предметом охраны было предложено считать исторические панорамы и сложившийся ландшафт города. Нормой становится ландшафтно-визуальный анализ последствий размещения любых новых зданий. Восстанавливается культура землепользования, представления о «парцелляции», впервые вводятся Правила землепользования и застройки, ранее отсутствовавший инструмент градостроительного регулирования.
Генплан: от исследований к цифровой модели
Лужков думал о будущем города и главным инструментом регулирования, управления считал Генплан. Своим возрождением Генплан и институт, занимавшийся Генпланом, обязаны Александру Кузьмину, главному архитектору Москвы с 1996 по 2012 год, к которому мэр, казалось, питал почти отеческие чувства. На протяжении десятилетий до Лужкова город был объектом прямых и однонаправленных управляющих воздействий. Лужков и Кузьмин принципиально меняют подходы: Москва становится предметом внимательного и уважительного изучения, темой предпроектных исследований.
От практики неожиданных «подарков строителей» город переходил к предсказуемому и планомерному движению. С участием Генплана было выстроено более правильное и естественное территориальное деление — на округа и районы.
Но куда более важно то, что Кузьмин и его коллеги при поддержке мэра двигались к созданию цифровой платформы, объединяющей Генплан, ПЗЗ, проект планировок и многое другое в единое непротиворечивое целое, в то, что способно корректироваться, меняться, реагировать на вызовы и давать точные ответы, нуждаясь лишь в эпизодических корректировках. Движение это было задано еще в 1970–1980-х годах Алексеем Гутновым, коллеги которого составляли основу команды Генплана при Кузьмине.
Жилье: гуманизация индустриального
Лужков продолжил панельное жилищное строительство. Более того, он превратил сохранившийся советский стройкомплекс в инструмент преодоления кризиса городского хозяйства, в средство выхода из тупика, но ДСК-1 и ДСК-2 не стали при этом монополистами, отрасль оказалась конкурентной и начала быстро развиваться. Перезапуск стройкомплекса осуществлялся на основе контрактов, соглашений, по которым застройщик получал право от города строить и землю в обмен на квартиры и выполнение социальных обязательств. Практика, основанная вначале на доверии, была вскоре легализована постановлением правительства Москвы и превратилась в главный механизм развития, инвестиционный контракт.
С помощью этого механизма в 1999 году была запущена программа расселения ветхого жилья — в основном первых хрущевских многоэтажек. Застройщик сносил хрущевку, строил новый дом и передавал часть квартир городу для переселения жителей.
Лужков был скорее социалистом, демократом, прагматиком, человеком с инженерным типом сознания, со склонностью к познанию, изобретательству и новациям
При Лужкове город вспоминает о советской практике экспериментальных жилых образований, появляются «большие проекты» застройки Ходынского поля и района Куркино. При всем несходстве эти проекты давали почти 10 млн кв. м жилья, отличались обилием зелени и отказом от привычных решений, впервые за многие десятилетия Куркино предложило жителям столицы коттеджи и малоэтажные дома.
Лужков сохранил от распада и разрушения не только стройкомплекс, но и проектный потенциал Москвы, муниципальные институты, «Моспроект», бывшие, по сути, главными «центрами компетенций», теми местами, где еще существовали профессионалы и специалисты, где учили и учились на практике.
Существует ли лужковский стиль
На мой взгляд, разговоры о лужковском стиле ущербны. За ними явно не просматривается осведомленность участников о событиях этого времени и понимание того, что есть стиль в архитектуре, чем отличается стиль от метода. Принципиально важные большие проекты, которые определяли лицо города, — храм Христа Спасителя, Ходынка, Третье транспортное кольцо, стадион «Локомотив», крытый конькобежный центр, Гостиный двор, «Москва-Сити» — лишены признаков какого-то стилевого сходства. А архитектура переходного времени редко бывает хорошей — она обычно неустойчива и несовершенна. Огромная, скопившаяся за годы диктата строителей, годы аскезы и молчания, энергия выплеснулась наружу. Выплеск не обеспечивался ни опытом, ни особыми деньгами, ни технологиями, которых просто не было.
Воссоздание храма Христа Спасителя ― самый серьезный и смелый поступок мэра, культурная акция. Смысл ее был велик и прост и сводился к созданию нового «центра силы», нового главного места, главного сооружения Москвы и страны взамен Мавзолея
Вклад Юрия Михайловича в архитектуру далеко не тождественен приписываемому ему капрому — капиталистическому романтизму. По моим наблюдениям, Лужков был скорее социалистом, демократом, прагматиком, человеком с инженерным типом сознания, со склонностью к познанию, изобретательству и новациям. Мэр по-своему и своими словами объяснял, что Москва должна иметь свою собственную, уместную архитектуру, свое узнаваемое лицо.
Лужков был частью Москвы и ее продуктом. За этим стоит понимание, ощущение, переживание города. Москва на протяжении 70 лет советской власти была объектом бесконечных, как правило, насильственных преобразований и ресурсом, средством решения множества задач. Лужков помог городу сохраниться и вернуть субъектность. Он испытывал к Москве особые чувства, он видел ее по-своему, явно не разделяя пространство города и людей, которые в нем живут.
Эпоху Лужкова можно разделить на несколько периодов. Первый — полное безденежье: Москва вообще не строила метро тогда, а на то редкое строительство, что было, федеральный бюджет выдавал субвенции. Сложилась даже поговорка: «С деньгами каждый дурак построит, а построй без денег». Второй период — оживление: например, продолжилось проектирование Люблинской линии, начавшееся еще в 1970-х. Третий период — активизация: началось масштабное строительство. Мы занимались такими объектами, как новый запуск станции «Воробьевы горы», проектирование и строительство «Делового центра», трех станций метро, которые были заложены и одна из которых запущена в 2005 году при Лужкове, легкое метро, которое оказалось неудачным проектом. Это было некое шараханье: то выбирали легкое метро, то мини-метро, то монорельс, в итоге деньги уходили не туда.
Нам довелось проектировать Третье транспортное кольцо, первый тоннель в районе Кутузовского проспекта ― важная большая стройка. Не зря Лужкова называли «Властелином колец». Третье транспортное стоило безумных денег и проблем. Мы видим, насколько это тяжело, и сейчас, когда проектируем развязки и пробиваем хорды.
Впервые за многие годы не стройкомплекс, а проектировщик, архитектор, творец определял, что и как строить. Увы, это была недолгая эпоха.
После шумных 1990-х к 2000 году Москва заметно изменилась: жизнь в городе стала благополучнее и активнее. Открывались новые магазины, модные рестораны, ночные клубы.
Однажды я около десяти вечера попал в пробку на Тверской и был рад тому, что на улицах наконец-то так много людей, машин и все они куда-то движутся, в городе что-то происходит. Раньше на Тверской в десять вечера не было никого, а теперь Москва стала активным мегаполисом, где кипела жизнь, как в Париже или Лондоне.
Стало развиваться свободное предпринимательство, и мы тогда думали, что город и рынок сами себя урегулируют. Отчасти так и было: возникали новые торговые сети, открывались супермаркеты. Супермаркет был тогда самым упорядоченным местом. На улице могла быть непогода, грязь и неорганизованность, огромное количество автомобилей — то есть жизнь, как она есть. А внутри супермаркета — идеальный порядок.
Бизнес в это время старался заявить о себе всеми возможными средствами — улицы наполнились яркой, горящей огнями рекламой. Поскольку многие перемещались по городу на автомобилях, у дорог появились большие баннеры, которые могли стоять через каждые 15–20 метров. Сейчас они уже стали историей.
Тогда Москва стала активно застраиваться. Была задача сделать так, чтобы она выделялась на фоне других городов. Одновременно в мировой архитектуре подходило к концу время постмодернизма — не как идеологического и философского течения, а как стилистического движения в архитектуре. Стало возможным реализовывать довольно яркую, вызывающую архитектуру. Это был этап активного поиска и экспериментов, из которых в том числе вырос облик современного города.
Автор: Андрей Боков, архитектор, генеральный директор «Моспроекта-4» (1998–2014), президент Союза архитекторов России (2008–2016)
Все материалы «Эксперта» на expert.ru
Больше новостей читайте в наших каналах в Max и Telegram