Представьте: нет ничего.
Не темнота — темнота это уже что-то, это отсутствие света, а свет уже был. Не тишина — тишина это отсутствие звука, а звук уже был. Не пространство — пространство это место, где могло бы что-то находиться, а что-то уже было.
Ничего из этого не было.
Человеческий мозг физически не способен это вместить. Попробуйте — и вы увидите чёрный экран, тёмную комнату, космос. Но космос — это уже миллиарды тонн газа и пыли и света, которому миллиарды лет. Это не пустота. Это очень занятое место.
Гиннунгагап — другое.
Великая Бездна. Зияющее ничто, у которого нет дна не потому что оно глубокое, а потому что глубина — это тоже измерение, а измерений ещё нет. Нет верха. Нет низа. Нет расстояния между точкой А и точкой Б, потому что нет ни точек, ни букв, ни того, кто мог бы их придумать.
Это не метафора.
Скандинавы смотрели в эту бездну — и не убегали от неё к богу-создателю, к первичному слову, к золотому яйцу, из которого вылупится мир. Они оставались с пустотой. Называли её по имени. Жили с ней рядом.
С севера в бездну смотрит Нифльхейм.
Не просто холод — холод, который существовал до того, как появилось тепло, с которым его можно было бы сравнить. Там текут реки Эливагар — одиннадцать рек, вытекающих из источника Хвельгмир, и вода в них не просто ледяная, она ядовитая, она застывает в воздухе, она падает в бездну тяжёлыми пластами инея и лежит там, накапливается, растёт — медленно, как что-то, у чего нет причины торопиться, потому что торопиться некуда, потому что нет никуда.
С юга дышит Муспельхейм.
Огонь, который горит не для того, чтобы греть, не для того, чтобы светить, не для того, чтобы сжигать что-то конкретное. Просто горит — потому что это единственное, что он умеет, потому что это его природа, его вещество, его способ существовать. Там живёт Сурт с огненным мечом, и он ждёт — не нетерпеливо, а так, как ждёт огонь: непрерывно, без усилий, без памяти о том, что было до.
Между ними — бездна. Лёд нарастает с севера. Жар давит с юга. И в какой-то момент — никто не знает когда, потому что времени ещё нет — они встречаются.
Жар касается льда.
Первая капля.
Она падает в ничто — и в этом падении уже содержится всё. Всё небо, все горы, все реки, все люди, которые когда-либо будут смотреть на это небо и называть эти горы и переходить вброд эти реки. Всё это уже есть в первой капле. Просто ещё не знает об этом.
Капли накапливаются. Что-то тёплое собирается в бездне из инея и жара. Что-то начинает иметь форму. Что-то начинает иметь температуру — не абсолютный холод и не абсолютный огонь, а что-то между ними, что-то живое, что-то, внутри которого можно провести различие между тем, где теплее, и тем, где холоднее.
Из этого рождается Имир. Большой. Мокрый. Первый.
И скандинавы не удивляются этому и не объясняют механизм. Они просто фиксируют: лёд встретил огонь, и появилась жизнь. Не потому что кто-то этого захотел. Не потому что был план. А потому что две противоположные силы не могут находиться достаточно близко друг к другу — и не породить что-то третье.
Это удивительно честная космогония.
Большинство мифов прячут неловкость первого вопроса — что было до? — за фигурой создателя. Бог был всегда. Бог создал всё. Вопрос закрыт, переходим к следующему.
Скандинавы прямо говорят: была бездна. Была она давно. Была она долго. И да, мы не знаем, что было до неё. Мы не знаем, было ли вообще что-то до неё. Гиннунгагап — это не ответ на вопрос о начале. Это честное признание, что начало непредставимо. Что человеческий разум упирается в него как в стену — и стена не исчезает от того, что ей дали имя.
Мы смотрим в ту же бездну сегодня.
Называем её по-другому — сингулярность, квантовый вакуум, точка до Большого взрыва. Строим коллайдеры, чтобы заглянуть внутрь первой секунды в место, где ещё ничего нет и откуда однажды появляется всё.