Немцы начали самое крупное вторжение в мировой военной истории в предрассветные часы воскресенья 22 июня 1941 года. Общеизвестный факт, который в литературе, как правило, проскакивают походя, как само собой разумеющееся, заостряя внимание лишь на прославленных сражениях первого дня, подобных Бресту или героических погранзастав. Но как подготовка и первые минуты нашествия выглядели глазами оккупантов? Что делал и о чём думал Гитлер в ту судьбоносную ночь? И главное, какую правду не показали в бравурных пропагандистских кадрах "Вохеншау"?
"Спид – худшее, что случилось в ХХ веке после Гитлера" (Мадонна)
Год за годом именно эта вирусная фраза занимает мысли при приближении очередного Дня Памяти и Скорби. И действительно, с чем ещё, кроме как не со смертельной болезнью, можно сравнить последствия деяний германского Зверя? Особенно апофеоз его высокомерной гордыни: космическое по масштабам, историческим значимости и последствиям нашествие на СССР, отправившее на тот свет десятки миллионов людей и поставившее крест на нём и его рейхе...
Когда уже задумал данный материал, в голову неожиданно напросилась аналогия с другой болезнью под названием острая лучевая болезнь. Страшная штука, которую не пожелаешь и врагу. Её коварство в мнимо-благополучной фазе, предшествующей мукам. Врачи так и называют её "фазой ходячего трупа". Это когда после внезапного облучения смертельной дозой радиации человек ещё несколько дней продолжает на оставшихся запасах организма жить как ни в чём не бывало, хотя фактически он уже мёртв и спасти его нельзя. То есть у него хороший аппетит, настроение и т.д., он даже может об этом и не знать, но затем в одночасье всё резко меняется и начинается процесс умирания, который по мучительности считается одним из самых непревзойдённых. По крайней мере, так пишут в энциклопедиях (вот, например, ниже скрин из Вики)...
Вы спросите: к чему я это? Да к тому, что уже 20 июня 1941 года миллионы людей от Мадрида до Владивостока неожиданно для самих себя оказались в фазе "ходячих призраков", в том числе мои (да и ваши) родные.
Например, 20 июня 1941 года прадед ещё крутил баранку трактора в родном колхозе Горьковской области, но совершенно не подозревал, что он уже мёртв.
Ведь именно в этот день Аннушка уже разлила масло после встречи с посланником МИД Вальтером Хевелем в Новой рейхсканцелярии диктатор Третьего рейха приказал отправить в войска кодовое слово-пароль "Дортмунд". С этого момента одна из величайших исторических катастроф в истории человечества стала неизбежна и время бесстрастно начало отсчёт минут...
В личном дневнике Хевель, который 2 мая 1945 года аналогично своему фюреру покончит с собой "двойным самоубийством", записал, что Гитлер немного колебался, пошутив, чтобы как бы стоит "перед запертой дверью в неизвестность", а также желает поскорее прожить предстоящие "десять недель". Но пустившись в пространные размышления перед огромной картой, он в очередной раз пришёл к выводу в правильности решения (очевидно, прежде всего для самого себя), заявив, что "у советского врага нет ни единого шанса против Германии". С тем и отбыл спать, вежливо попрощавшись.
Судя по дневнику, Хевель тогда и близко не почувствовал "исторический момент". Не почувствовал, что отправленный при нём пароль "Дортмунд" спустил с цепи неудержимую силу и подобно радиации в тот самый миг уже убил и его самого, и обожаемого им хозяина. Как бы то ни было, уходил из Имперской канцелярии Хевель уже в "фазе ходячего трупа".
"Неминуемое" (21 июня 1941 г., суббота)
Не подозревавшая о запущенной фюрером цепи событий Германия как обычно проснулась 21 июня 1941 года под звуки незатейливой музыки и столь привычных пропагандистских радиообещаний о грядущем крахе Британской империи. И пока беспечные немцы крутились в ежедневной бытовой суете на командные пункты более 130 сосредоточенных от Балтики до Чёрного моря дивизий вермахта первого эшелона стали приходить шифрованные телетайпы и телефонные сообщения со страшным паролем, после чего командиры распечатывали конверты и зачитывали личному составу "обращение фюрера". В нём Гитлер высокопарно заявлял, что вынужден начать превентивную войну и "ради защиты европейской цивилизации от жидобольшевизма" отныне вкладывает судьбу Рейха в руки его солдат...
Так, в 11 утра 21 июня 1941 г. на командный пункт 54-й истребительной эскадры люфтваффе в Пруссии позвонили. Трубку взял майор Ханнес Траутлофт:
– Слушайте внимательно, "Dortmund, Mohn, Kresse, Aster, Aster"
– Повторите...
– "Dortmund, Mohn, Kresse, Aster, Aster!"
Каждое из слов было кодовым. В совокупности шифр означал, что вторжение в СССР начнётся по плану в 3:15 утра воскресенья 22 июня 1941 года. Судя по воспоминаниям Траутлофта, он воспринял информацию о неминуемом с большим воодушевлением. Десятью годами ранее майор и сам заканчивал лётную школу в СССР, после чего успел отметиться в Испании, Польше, Франции и Британии. Но предстоящее всё равно не пугало. Впитав нацистских идей, Траутлофт искренне верил в несокрушимость вермахта.
Аналогично офицеру люфтваффе обрадовались и многие отравленные победоносной поступью вермахта его офицеры и солдаты. Так, унтер-офицер 121-й пехотной дивизии восторженно записал в дневнике 21 июня: "Это будет война грандиознейшего масштаба, какой история еще не видела. Фронт от Финляндии до Румынии! Как горят наши сердца! Судьба Европы и половина мира на наших солдатских плечах!"
И всё же, вопреки расхожим мифам, далеко не все были в восторге от предстоящего. Особенно представители более старшего поколения. Тем более, что до "обращения фюрера" многие находились под воздействием слухов немецкой разведки, что якобы к границам СССР их перебрасывают затем, что дружественная "Россия" согласилась пропустить немецкие войска на Ближний Восток для борьбы с Англией
– Молодой человек, вы верите тому, что вам только что сказали? — с печальным выражением лица спросил командир адъютанта Ганса-Гюнтера Серафима.
– Нет, господин майор...
– Помолитесь, если еще можете. Есть большая вероятность, что ни один из нас больше не увидит своих домов.
Эрих Менде, обер-лейтенант из 8-й пехотной дивизии, вспоминал, что после "обращения фюрера" его командир, вдвое старше его по возрасту и переживший Первую мировую, мудро и пророчески сказал:
Здесь, на этих бескрайних просторах, мы найдем свою смерть, как Наполеон. Запомните этот час, он знаменует конец прежней Германии. Finis Germania!
Некоторые другие с призрачной надеждой бросились в отрицание. "Это учения, они явно отменят приказ до ночи", – убедительно заявил командиру 18-й танковой дивизии Вальтеру Неррингу один из подчинённых.
Однако, как пишет немецкий историк Рольф-Дитер Мюллер, проанализировавший десятки дневников офицеров и солдат вермахта, более типичной реакцией был смиренный фатализм, как, например, у офицеров 25-й пехотной дивизии. "После финального совещания с командиром Генрихом Клёсснером у них не осталось никаких сомнений относительно сложности предстоящих боев", — отметил в дневнике один из её офицеров. "Беспокойство об исходе этой борьбы тяготило каждого, где это закончится? На Днепре, в 500 километрах отсюда, на Волге или на Урале?".
"Никто из нас не догадывается о политических причинах, по которым мы должны вторгнуться и уничтожить русских в условиях полного мира", — отметил Ханс Ридерер фон Паар, командир одного из бронеразведывательных подразделений.
Командующий 41-м моторизованным корпусом Георг-Ганс Рейнхардт с волнением писал в последнем предвоенном письме: "Иногда создается впечатление, что мы избаловали тех, кто наверху, и они думают, что мы можем всё".
Самое забавное, что те – "наверху" – действительно были более оптимистичны. Так, Альфред Йодль отмахнулся от "русского колосса", заявив, что он подобно "свиному мочевому пузырю — уколи и лопнет". Ханс Йешоннек, начальник Генерального штаба Люфтваффе, покончивший с собой в 1943 году, с ликованием потирал руки: "Наконец-то настоящая война!"
Но кто бы что не думал, по мере, собственно, приближения 22 июня нервное напряжение захватывало без исключения всех. По понятным причинам, больше тех, кто на "передке". О каком бы то ни было сне не шло и речи – вовсю кипели последние приготовления к предстоящим сражениям. Из повозок и грузовиков выгружали всё лишнее, забивая пространство провизией и боеприпасами. Механики заканчивали осмотр боевых самолётов, командиры экипажей сверяли цели на картах, танкисты – готовили и разогревали свои машины. И лишь пехота могла позволить себе роскошь безмятежно поплескаться в местных водоёмах, окрашенных лучами навсегда уходящего для многих солдат солнца...
"Скоро здесь будет ад" (полночь 22 июня 1941 г.)
В судьбоносную ночь на 22 июня 1941 года от Балтийского до Черного морей мысли четырёх миллионов выжидающих "под ружьём" немцев обратились к дому. Это один из феноменов, лишь недавно заинтересовавший профессиональных историков. Приведу вам несколько выдержек из писем и дневниковых записей, написанных буквально в последние часы и даже минуты между миром и грандиознейшим военным вторжением.
Так, военврач 18-й моторизованной дивизии ГА "Центр" Генрих Хаапе записал в дневнике, что предстоящее наступление определит "величие и будущее Германии". Задумавшись о жене дома, он ударился в "адреналиновую философию":
Я думаю о далекой родине, мои мысли невольно обращаются к Марте. Видимо, сейчас она спит, как и многие другие невесты, жены и матери миллионов бойцов, находящихся на этом необъятном фронте. Наши любимые дома еще ничего не знают о том, что нам предстоит. Они даже не подозревают, какие опасности поджидают их мужчин в ближайшие часы и дни, недели и месяцы, а может быть, даже и в ближайшие годы. Для них эта ночь точно такая же, как и тысяча других, да и мы бы не отказались, чтобы и для нас она оставалась такой же. Но нам предстоит наступать. Названия городов и деревень будут постоянно меняться. Некоторые из них прекратят свое существование, другие оставят неизгладимый след в нашей памяти, а некоторым суждено на долгие годы войти во все учебники и книги по истории. Но мы еще не знаем, каким именно. Деревни будут стерты с лица земли, и многие жители покинут свои родные города. Испуганные люди будут потерянно стоять на обочине дорог, а бесчисленные могилы будут окаймлять поля сражений и автодороги. Между тем утро приближается с каждой минутой. Там, где горизонт пламенеет в лучах восходящего солнца, там скоро будет война...
Артиллерист Вальтер Лухан почувствовал, что не переживёт этого "похода". Накануне вечером он истерически записал в дневнике: "Боже, мне кажется, что смерть уже близка", — после чего уже в полной экипировке сел за полночное письмо матери:
Дорогая мамочка! Пожалуйста, пожалуйста, не плачь. Плакать бессмысленно. Особенно когда все уже закончилось. Дела никогда не бывают так плохи, как кажутся, а снаряд летит с такой скоростью, что нельзя и пожелать более приятной и быстрой смерти. У тебя еще есть двое детей и они с лихвой компенсируют мою смерть. Смягчи свою боль моими двумя сестрами, они позаботятся о том, чтобы ты вновь обрела себя в радости и энергичной молодости.
Итал Гельцер, которому всего через четыре дня снесёт осколком полголовы под Львовом, писал в последнем письме за несколько часов до вторжения:
Думаю о вас, о тех, кто разбросан по миру, хочется верить, что кончится война и настанет день, когда все мы сможем зажить жизнью, какой не довелось пожить нашим родителям...
Многие другие задумчиво наслаждались последним идиллическим спокойствием, прекрасно осознавая, какой ад вскоре разверзнется по их вине. В их констатациях и наблюдениях можно увидеть нечто маниакальное...
Так, полковник Фридрих Вебер из 481-го пехотного полка был заворожен тем, как железнодорожники перегоняли на границе советских состав на более узкую немецкую железную дорогу. Его внимание привлекла надпись на одном из вагонов: "Мы везем вам хлеб". "А Германия вам смерть", – запишет Вебер в своих мемуарах, – тогда я понял, что мы их обманываем".
Обер-лейтенант Зигфрид Кнаппе, артиллерист, наслаждался в бинокль ночным видом на "безмятежно спящую и освещаемую луной деревню в нескольких километрах", которая должна была стать первой целью его орудия. "Какой прекрасный пейзаж для картины", – романтично подумал Кнаппе.
Командир 47-го танкового корпуса Иоахим Лемельзен наблюдал за коровами и лошадьми на лугах советской территории. "Как здесь все будет выглядеть утром?" — подумал он. – Бомбы и снаряды будут взрываться повсюду, дома будут гореть, жители – умирать".
На левом берегу реки Сан западнее Львова военный корреспондент и один из авторов пропагандистского "Вохеншау" Мартин Кригер наслаждался тишиной галицийской ночи. Он философски записал в дневнике:
Если б вы не ощущали холодного металла винтовки на своем боку, если бы не видели однозначных признаков подготовки в предыдущие дни, если бы не знали об артиллерийских позициях за спиной, вас можно было бы обмануть. Вы могли бы спать в эту обманчиво спокойную ночь и видеть сны с открытыми глазами. Пока ничего не произошло. Наши ноги прочно стоят по эту сторону границы, которая отделяет сегодня от завтра. Это поворотный момент в истории, от которого не будет пути назад...
В логове Зверя (полночь 22 июня 1941 г.)
В то самое время, когда миллионы немцев под мощными адреналиновыми парами занимали исходные рубежи на советско-германской границе, в Берлине состоялась тайная встреча ("вечеря") двух главных нацистских людоедов. По приказу Гитлера министр пропаганды рейха Геббельс ускользнул от итальянских делегации и прессы и через чёрный вход явился в Новую рейхсканцелярию фюрера.
На протяжении трёх последующих часов, расхаживая по просторному гитлеровскому кабинету, эти двое предавались безудержной мегаломании и мечтам о будущем. Попутно они выбирали музыку для "своей войны", ибо каждая сводка с "восточного фронта" отныне должна была обрамляться звонкими и привлекающими внимание фанфарами. Выбор пал на отрывок из "Прелюдий" композитора Франца Листа, который хорошо знаком всем, хоть раз смотревшим "Вохеншау" (до сих пор на этой прекрасной музыке стоит дьявольская печать). При этом Геббельс подробно описал в дневнике свой последний разговор с Гитлером накануне вторжения:
(...) Наступление начнется в 3.30. 160 полностью укомплектованных дивизий. Линия фронта протяженностью в 3000 километров... Величайшее наступление в мировой истории. Фюрер наконец освобождается от гнетущего бремени по мере приближения развязки. Это всегда так бывает с ним. Он прямо-таки оживает на глазах. Кажется, усталость покинула его. 3 часа мы ходим по его гостиной из угла в угол. И я вновь могу проникнуть в его душу. Нам не остается ничего другого, кроме наступления. Эта раковая опухоль должна быть выжжена. Сталин падет... Мы определяем тенденцию борьбы. Она однозначна и ясна. Прежде всего пользоваться аргументом, что Россия из-за своей двусмысленной [политики] помешала принять решение относительно Англии.
Контрольное прослушивание новых фанфар. Это заняло целый час... На этом наши приготовления закончены. С июля прошлого года он над этим работал, и вот час настал. Сделано все, что только было возможно. Теперь все должна решать военная удача...
Затем мы прощаемся. Это было в 2.30 ночи. Фюрер очень серьезен. Он намерен пару часов поспать. Сейчас это самое лучшее, что он может сделать.
Я возвращаюсь на службу. Еще совсем темно. Информирую своих сотрудников. Все удивлены до крайности. Большинство уже частично или даже полностью знали правду. Сейчас сразу начнется лихорадочная работа. Будут мобилизованы радио, пресса и Вохеншау. Все пойдет как по маслу.
Я еще просматриваю последние телеграммы: все чепуха. Наши пушки все опровергнут. Я не произнесу больше ни одного слова. Изучал ситуацию с радиовещанием в России. Нам надо будет кое-что сделать.
3.30. Вот загрохотали орудия. Боже, благослови наше оружие!
За окном, на Вильгельмплатц все тихо и пустынно. Берлин спит. Рейх спит. У меня есть полчаса, но я не могу уснуть. Я хожу по комнате из угла в угол. Слышится дыхание истории. Великое, замечательное время, в котором рождается новый Рейх. Правда, в мучениях, но он поднимется ввысь к свету. Звучат новые фанфары. Впечатляюще, громогласно, величественно...
"Пять минут до часа Х" (2:00 - 3:14 утра 22 июня 1941 г.)
Так начало вторжения выглядело из самых высоких берлинских кабинетов. А вот последние часы и минуты "на передке" прошли совсем не так радужно. По мере приближения роковых 3:15 напряжение нарастало и нарастало, пока не достигло космических масштабов. Тишина последних часов буквально сводила с ума.
После полуночи из замаскированных палаточных лагерей на всём протяжении 2000-км германо-советской границы на исходные рубежи начали выдвигаться танки и ударные пехотные группы в полной экипировке. Переодетые в гражданскую одежду разведывательные подразделения заканчивали рекогносцировку участков германо-советской границы. Бесчисленные батареи на телегах с обмотанными тряпьём скрипучими колёсами (для подавления шума) потянулись к самой границе. И всё это на фоне идиллического пейзажа, отмеченного в воспоминаниях многих из переживших войну. Вплоть до последних минут тенями среди теней молчаливые солдаты крадучись подтягивались призрачными колоннами и занимали позиции в полях, лесопосадках и на берегах рек.
Больше всего пережившим запомнились яркая луна, освещающая призрачно-мертвенным светом живописно затуманенные чащи, долины и лощины до горизонта, а также нереальный аромат трав и цветов. Сновидческая картина походила на декорации какого-то фильма. На этом последнем рубеже немецких солдат с новой силой начинали одолевать фатализм и мысли о судьбе "Великой армии" Наполеона. Не менее тревожно вели себя офицеры в командных пунктах, продолжавшие с большой надеждой поглядывать на средства связи. Вдруг это всё несерьёзно, вдруг это учения и сейчас пробьют отбой! Некоторые спорили на шампанское: состоится ли вторжение до утра или нет...
В полосе наступления 6-й пехотной дивизии Август Фрейтаг взглянул на часы: ровно в 2 часа ночи. Водителю и его сослуживцам потребовалось целых три часа, чтобы подтянуть орудия и боеприпасы 18-го пехотного полка на исходные позиции, разгрузить 300 снарядов и отвести пустые лафеты на пару километров в тыл. Лошадей оставили пастись и жевать покрытую росой траву, пока солдаты терпеливо ожидали начала наступления. Около 2:30 ночи стали надевать стальные шлемы и заряжать винтовки. "Напряжение сводило с ума, и хотя до этого мы не спали почти сутки, были бодры, как никогда раньше, — писал Фрейтаг в в мемуарах. – Вдруг меня посетила неожиданная мысль: все ли останутся живы этой ночью? На фоне кладбищенской ночной тишины от этой мысли стало просто невыносимо".
Аналогично думал и лейтенант Ганс-Йохен Шмидт вместе с подчиненным ему подразделением. За час до начала наступления они крадучись вышли на исходные рубежи и лежали теперь в высокой траве, наслаждаясь ночной тишиной и трескотнёй сверчков. "Только тогда каждый боец получил по 60 боевых патронов и приказ зарядить оружие. Напряжение достигло пика, нечего было и думать было о сне!".
В это самое время многие десятки тыловых аэродромов уже напоминали растревоженные ульи. Местность вокруг них в одночасье заволокло дымом от выхлопов двигателей и пылью, поднятой уходящими в ночное небо бомбардировщиками люфтваффе. Тяжело гудя, последние в V-образном построении не спеша брали курс на отчётливо розовеющий горизонт востока...
На командном пункте 295-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Герберт Гейтнер постоянно смотрел на телефон. "По его лицу было видно, что до последнего получаса он надеялся, что приказ будет отменен", – вспоминал один из очевидцев. Но телефон молчал. "Ну что ж, начинается танец, — с горящими глазами возбуждённо пробормотал Гейтнер, направляясь к выходу из командного пункта. – Танец смерти".
Военврач Генрих Хаапе вместе с командиром батальона и адъютантом вышел на пригорок, всматриваясь в ночную темноту:
Я бросил взгляд на светящийся циферблат часов. Было ровно 3 часа. Я сознавал, что, может быть, в эту минуту миллионы немецких солдат тоже смотрят на стрелки часов...
Ефрейтор Эрих Куби наблюдал из "хорьха", припаркованного на опушке одного из прусских лесов:
Занималось погожее утро, прохладное, ясное, в низинах стоял туман. После суматохи последних часов все воспринималось, как затишье перед бурей. Транспортные средства замерли в ожидании приказа. Небо посветлело, на нем темными силуэтами вырисовывались деревья и выстроившиеся в длинную колонну танки...
Гельмуту Паулюсу в полосе 11-й армии южного фланга в полной штурмовой экипировке неожиданно вспомнились слова салюта римских императоров: "Идущие на смерть приветствуют тебя".
В 3:11 утра гауптман Эрих Мареш увидел из командного пункта 45-й пехотной дивизии медленно поднимающиеся над Бугом наблюдательные аэростаты. "Заметят или не заметят русские эти огромные сосиски?" – подумал Мареш в то самое время, когда первые штурмовые группы бесшумно убили советских часовых и перерезали провода детонаторов заминированных мостов (как он едко написал в дневнике: "произвели смену караула").
Вспотевший от волнения артиллерист Генрих Айкмайер из той же 45-й дивизии застыл со спусковым шнурком в руках, наблюдая, как в казенник его орудия почти бесшумно вошел первый снаряд. Все офицеры вокруг неотрывно глядели на секундомеры. В давящей тишине слышалось лишь кваканье лягушек да пение соловьёв. Неожиданно мучительную тишину разорвал громкий голос пропагандиста-корреспондента "Вохеншау" Герда Хабеданка, которому доверили сделать первые кадры войны:
Господа, 3:14. Осталась еще одна минута...
"Как будто разверзлись хляби небесные" (3:15 утра 22 июня 1941 г.)
Кто сделал этот первый выстрел? Кто взял на душу такой грех? Мы уже никогда не узнаем об этом, ведь время "Х" на всём протяжении новоявленного "Восточного фронта" было разным. Ввиду протяжённости его линии на северном фланге артиллерийский обстрел начался в 3:05 утра (с рассветом), в центре – в 3:15 утра, на южном фланге – в 3:25. Как бы то ни было, из сохранившихся свидетельств мы знаем, что, как только огненный артиллерийский вал растянулся от Балтики до Чёрного морей, миру была явлена картина, которой ни до ни после уже никогда в подобном масштабе не повторялось. Свидетели помнили её до самой смерти. Почему-то особенно хорошо первые минуты описали бывшие вояки одиозной 45-й дивизии, штурмовавшей Брестскую крепость...
Гауптман 45-й пехотной дивизии Эрих Мареш:
3:15! Неслыханный огневой удар по всему фронту, земля трясётся, из облаков и фонтанов дыма, поднимающихся из крепости, то и дело взметают вверх языки пламени. Настоящее буйство огня в прямом смысле этого слова. Раз в 3 минуты слышится особенно пронзительный, резкий звук выстрела, виден снаряд в полете, это 60-см мортира! Страшный эффект. Грохот, треск, огонь, пламя, дым – в крепости ад...
Артиллерист Герхард Фрай:
Ровно в 3 часа 15 минут тишину разорвала первая команда, и тут начался ад! Такого грохота мне еще не доводилось слышать никогда. Все кругом заполыхало, залпы бесчисленных орудий слились в один бесконечный грохот. И тут же замелькали вспышки разрывов на противоположном берегу Буга. Да, несладко пришлось тем, кто угодил в эту мясорубку, не думая и не гадая!
Капеллан Рудольф Гшёпф:
Как только часы показали 3.15 утра, над нашими головами разразился настоящий ураган, невиданный ни до, ни после...
Штурмовик 45-й дивизии Герман Вильд наблюдал из укрытия, "как воздух обратился в металл". Он вспоминал:
Кидало из стороны в сторону от сотрясавших все вокруг взрывов, а над головой завывали тучи осколков. Гигантская по мощности и охвату территории артподготовка походила на землетрясение. Повсюду были видны огромные грибы дыма, мгновенно выраставшие из земли. Поскольку ни о каком ответном огне речи не было, нам показалось, что мы вообще стерли эту цитадель с лица земли...
Что ж, вскоре он убедится, что Цитадель в этом аду на месте, но это знание будет стоить Вильду нескольких мёртвых друзей. В это самое время уже весь 2000-км фронт гремел грохочущим каскадом артиллерийского огня, рёвом танков, волнами накатывавших и заполонивших небо самолетов, грохотом пулемётов, минометов, взрывами ручных гранат и пронзительными криками раненных и умирающих людей.
Грохот, рёв, пыль и мёртвые тела на фоне объятых пламенем городов стали мрачным фоном для наступающей немецкой пехоты, надвигавшейся, по воспоминаниям одного брестчанина "огромной лавиной без начала и конца, с закатанными рукавами, с ручными гранатами, засунутыми за пояса, с пистолетами-пулеметами на шее или с винтовками наперевес".
Так начинался "самый длинный" и уж точно самый страшный день всей нашей, да и, пожалуй, европейской истории. Вторжение Наполеона, свершившееся в точно такие же июньские дни 129 годами ранее, не шло ни в какое сравнение с гитлеровским нашествием. Только к закату 22 июня 1941 года с нашей стороны будет убито около 20 тысяч красноармейцев и попавших горячую руку мирных жителей. И примерно в таком же темпе наши люди будут гибнуть на протяжении всех 1418 дней войны!