Глава четвертая. Граница
Всю зиму я ходил к бабе Поле почти каждый день. Серёжка уже не спрашивал — отстал, махнул рукой. Мы всё так же рыбачили на Упе, лазали на заброшенную водонапорную башню, дрались с пацанами из соседнего двора. Но между нами появилась трещина. Я уходил туда, куда он не мог за мной последовать, и сам не знал, жалею ли об этом.
Баба Поля учила меня всему, что умела. Но главный урок пришёл не с крыльца и не во время её тихих историй о соседях. Он пришёл в промозглый мартовский день, когда снег уже осел, превратившись в жидкую кашу, а ветер выл в щелях барака так, что старые рамы ходили ходуном.
К калитке подошла чужая женщина. Я как раз колол дрова во дворе — топор был слишком тяжёлым, я едва поднимал его, но баба Поля сказала: «Мужчина в доме должен уметь всё». Женщина остановилась у покосившегося забора, посмотрела на меня — и я навсегда запомнил её глаза. Они не плакали. Они были сухими, воспалёнными, с каким-то безнадёжным, выжженным блеском. Такие глаза бывают у людей, которые уже выплакали всё, что можно, и теперь просто ждут конца.
— Баба Поля дома? — спросила она глухо.
Я кивнул и посторонился.
Звали её тётя Клава. Она работала в хлебном магазине за углом, я иногда покупал у нее хлеб. Но сейчас передо мной стоял не продавец — тень человека. Она держала за руку мальчика лет пяти, закутанного в старенькое пальто не по размеру. Мальчик был худой, бледный, с синевой под глазами, но смотрел на меня с обычным детским любопытством. Он ещё не знал, что умирает.
— Лёвушка, посиди здесь, дядя Боря за тобой присмотрит, — сказала тётя Клава, даже не глядя на меня. Она уже перешагнула порог, уже исчезла в полумраке бабкиной комнаты.
Мальчик сел на чурбак, свесил ноги в больших валенках и уставился на меня.
— А ты дрова рубишь? — спросил он. Голос был тихий, сипловатый. Я заметил, что дышит он часто и неглубоко, как наш дворовый кот после драки.
— Рублю, — сказал я.
— А у меня дома дрова есть, только я не рублю. Мне мама не даёт. Говорит, я слабенький.
Он улыбнулся, и улыбка была такой доверчивой, что мне стало не по себе. Я бросил топор и заглянул в щель прикрытой двери.
Баба Поля сидела за столом, не зажигая лампы. Тётя Клава стояла перед ней, комкая в руках платок, и голос её был тихим, страшным.
— Поля, я всех обошла. И в больнице сказали — белокровие, лейкоз, ничего не сделать. И в церковь ходила, свечки ставила. И к бабке одной в Туле ездила, та нашептала, взяла последнее, а Лёвушке хуже стало. Ты — последняя надежда. Говорят, ты знаешь… как заговорить. Или хоть узнать, сколько ему осталось. Может, есть средство какое…
Она рухнула на колени. Я видел только её согнутую спину в старом пальто и слышал, как она силится не зарыдать.
Баба Поля долго молчала. Потом встала, тяжело опираясь на палку, подошла к печи, помешала угли. Наконец повернулась к тёте Клаве.
— Нет у меня никаких заговоров, Клавдия, — сказала она ровно. Никакой жалости в её голосе не было — только усталость. — И средств нет. Я не врач. И не колдунья. То, что люди про меня говорят — от страха и глупости. Я просто вижу больше, чем другие. Но видеть — это не лечить.
— Так скажи хоть что-нибудь! — взвыла тётя Клава. — Скажи, что будет!
— Будет то, что будет, — баба Поля села обратно, сложила руки на груди. — Врачи сказали правду? Если болеет сильно, с кровью… значит, не жилец он.
— Как ты можешь?! — вскрикнула женщина, и этот крик был уже не мольбой — звериным, диким отчаянием. — Он же ребёнок! Пять лет! Ты мать? Ты можешь представить?
— Могу, — сказала баба Поля. — Я своих похоронила троих. До войны. И мужа схоронила. И ничего не заговорила, потому что глупость это.
Она помолчала, потом добавила тише:
— Посиди с ним, Клава. Побудь рядом. Люби его. Когда уйдёт — запомнишь, что последние дни он видел твои глаза, а не бабкины заклинания.
Тётя Клава встала с колен. Лицо у неё было серое, как зола. Она посмотрела на бабу Полю — и в этом взгляде было столько ненависти, что я отшатнулся от двери.
— Бог тебе судья, Поля, — сказала она. — Живодёрка ты, а не человек.
Она вышла, схватила Лёвушку за руку и почти потащила его со двора. Мальчик обернулся, махнул мне варежкой и улыбнулся — доверчиво, по-детски, не понимая, что его мать только что услышала приговор.
Я зашёл в комнату. Баба Поля сидела в темноте, и я не видел её лица, только сутулые плечи.
— Зачем вы так? — спросил я. Голос мой дрожал — то ли от холода, то ли от злости. — Вы могли хоть что-то сказать. Ну, попить травок, подышать над паром. Не всё равно же!
— Не всё равно, Боря, — ответила она. — Поэтому и не сказала. Если бы я сказала «попей травок», она бы повелась. Деньги бы последние мне отдала. А Лёвушка всё равно умер бы. Только она бы ещё и винила себя, что мало трав купила, что не ту бабку нашла. Зачем ей это?
— Но она же пришла за надеждой! — я почти кричал. — А вы дали ей правду! Какую правду? Что сын умрёт? Она и сама знает! Она хотела, чтобы вы её обманули!
Баба Поля медленно повернулась ко мне. В темноте я не видел её глаз, но чувствовал их тяжесть.
— Сядь, — сказала она.
Я сел на табуретку, стиснув зубы.
— Ты, Боря, слушай сейчас хорошо, — заговорила она. — Я тебя учу людей видеть. Но видеть — это одно. А что ты с этим знанием делать будешь — совсем другое. Многие приходят за обманом. Ты прав. Многие хотят, чтобы им сказали: «Всё будет хорошо, только заплати». И уходят счастливыми. На час. На день. А потом реальность накрывает — и им ещё больнее, потому что надежда была. Ложная. И они злятся не на того, кто соврал, а на себя — что поверили.
Она помолчала, потом добавила жёстко:
— Я не даю ложной надежды. Никогда. Это как нож в спину. Человек должен встретить свою беду с открытыми глазами. Чтобы потом, когда она придёт, он не жалел о том, что не успел, недолюбил, не досказал.
— Но вы могли бы… — начал я.
— Что? — перебила она. — Что я могла бы, Боря? Сказать: „Я вижу белый свет, он победит“? А потом Лёвушка умрёт, и Клавдия будет до конца жизни думать, что это она недостаточно молилась, недостаточно мне заплатила, что я какая-то неправильная колдунья, что надо было к другой идти. Она и так с ума сойдёт от горя. Зачем добавлять чувство вины?
Я молчал. Внутри всё кипело.
— Я буду по-другому, — выпалил наконец. — Я буду давать надежду. Даже если она ложная. Потому что человек не может жить без надежды. Вы сами говорили — люди слабые. Так пусть у них будет хоть что-то.
Баба Поля долго смотрела на меня. Потом тяжело вздохнула.
— Дурак ты, Боря, — сказала она без злобы. — Молодой ещё. Думаешь, надежда — это всегда добро. А это просто ключ. Открывает двери куда угодно — и в светлую комнату, и в подвал. Ты им откроешь, а что там внутри — не твоя забота, ты своё получил.
Она помолчала и добавила чуть слышно:
— Только когда-нибудь ты за эти двери заплатишь. И не деньгами.
Я не понял тогда. Откуда мне было понять? Мне двенадцать лет, я злой, я считаю, что старая женщина просто трусит брать на себя ответственность. Она боится обманывать — ну так я не боюсь. Я видел, как люди смотрят на бабу Полю: со страхом, но без любви. А я хотел, чтобы на меня смотрели с надеждой. И благодарили за это.
Через месяц Лёвушка умер. Тётя Клава закрылась в своей комнате, не выходила две недели, а потом вернулась за прилавок — серая, молчаливая, мёртвая. Мимо бабы Поли проходила, не глядя. А я смотрел на неё и думал: «Если бы баба Поля дала ей надежду, она бы сейчас держалась. Не пропала бы. А так — что? Пустота».
Я поклялся себе: я никогда не буду таким, как баба Поля. Я буду давать надежду. И пусть она будет ложной — но человек уйдёт от меня с лёгким сердцем. Хотя бы на месяц. Хотя бы на день.
Я сдержал слово. Я давал надежду сорок лет. Сотням людей. Тысячам.
Я не знал тогда, что баба Поля была права. Просто по-другому.
Она сказала: «Заплатишь не деньгами».
Она была права. Я плачу. Этой ночью. Этим курсором. Этим пустым листом, который не наполнить уже ничем.
А тётя Клава… знаете, что я понял только сейчас, через сорок лет? Она не пропала. Она выплакала своё горе, похоронила сына и прожила ещё тридцать лет. Работала в магазине, кормила чужих детей хлебом. По воскресеньям ходила на кладбище. И ни к кому не ходила за заклинаниями — ни ко мне, когда я стал «ясновидящим Борисом», ни к другим.
Она встретила беду с открытыми глазами. И выжила.
А мои клиенты, которым я давал надежду? Я не знаю, что с ними стало. И знать не хочу. Потому что если узнаю — эта ночь станет ещё длиннее.
Курсор мигает. Я смотрю на экран и слышу голос бабы Поли: «Дурак ты, Боря». И впервые за сорок лет мне нечего ей ответить.
Ниже по ссылке все вышедшие на данный момент главы: