Валентина Ивановна набирала номер подруги, пока чайник на кухне начинал шуметь. За окном темнело. Ноги гудели. Она с утра провела у Лены часов шесть, не меньше.
— Тамара, ты дома? Я ненадолго.
— Дома, дома. Что случилось, голос у тебя какой-то.
— Да нет, ничего. Устала просто. Слава сегодня не спал совсем, орал часа два подряд. Маша ещё просила лепить с ней, потом мультики, потом обед. Лена уходила куда-то часа на три.
— Куда уходила-то?
— Не сказала толком. По делам. Я не спрашиваю, Тамара, ты же знаешь. Не хочу лишний раз.
Тамара помолчала.
— Валь, ну сколько можно. Ты уже сколько месяцев к ним каждую неделю ездишь?
— С января. Уже, получается, десять месяцев.
— И что, Андрей хоть спасибо говорит?
— Андрей говорит. Андрей хороший мальчик. Он просто замотан, Тамара. Смены ночные, потом домой, поспит часа четыре, снова на работу. Он даже не всегда в курсе, кто там с детьми сидит.
— Так вот именно. Он не в курсе, а ты сидишь.
Валентина Ивановна налила чай, села к столу. В квартире на Ленинском было тихо. Хорошая была тишина. Своя.
— Тамара, я завтра ещё раз туда еду. Маша на занятия в пять, надо отвести.
— Валь.
— Что.
— Ты о себе хоть думаешь?
Она помолчала, подула на чай.
— Думаю. Куртку вот хочу новую купить. Старая совсем расползлась по шву сзади. Да потом куплю. Сейчас у Маши дни рождения скоро.
Тамара больше ничего не сказала. Только вздохнула так, что в трубке было слышно.
После разговора Валентина Ивановна сидела ещё немного с кружкой в руках и смотрела в темноту за окном. Ленинский проспект внизу гудел машинами. Фонари светили желтовато, мокро. Октябрь был промозглый. Куртка висела в коридоре. Она не стала смотреть на шов. И так знала.
Потом легла спать.
Утром надела куртку и поехала на Южную.
Дом восемь на Южной улице был панельной девятиэтажкой. Лифт там работал через раз, и Валентина Ивановна привыкла считать пролёты. На четвёртый этаж она поднималась медленно, держась за перила. Колени в последнее время давали знать о себе именно на лестнице. Вниз было ещё ничего, а вот вверх.
Лена открыла дверь сразу, будто ждала у порога. На ней был домашний костюм из мягкого серого трикотажа, волосы убраны в хвост, лицо свежее. Слава сидел в коридоре прямо на полу и тащил в рот резинового крокодила.
— Валентина Ивановна, хорошо, что вы приехали. Я сегодня в два записана.
— Куда в два?
— К мастеру. Брови поправить. Отросли совсем.
Валентина Ивановна разулась, поставила сапоги к стене. Наклонилась к Славе, потрепала по голове. Тот поднял глаза, улыбнулся беззубо и радостно.
— А Маша где?
— В комнате, рисует. Там всё на полу, я не успела убрать. Ну и потом, у вас всё равно времени много.
Это было сказано без злобы. Просто как факт. У вас всё равно времени много.
Валентина Ивановна прошла в детскую. Маша сидела на ковре среди раскиданных фломастеров и рисовала что-то зелёное и большое. Голова опущена, язык высунут от усердия.
— Бабуля! — Маша вскочила и бросилась обниматься. Валентина Ивановна поймала её, прижала к себе. Пахло детским шампунем и чем-то сладким, печеньем.
— Ты мне принесла что-нибудь?
— Маша, — строго сказала Валентина Ивановна, но уже лезла в сумку. Там лежали мандарины, купленные утром у метро, и маленький блокнот с котятами на обложке. Маша схватила блокнот, покрутила в руках, тут же открыла.
— А фломастеры к нему есть?
— Фломастеры у тебя и так на полу.
Маша засмеялась. Они сели вместе на ковёр, и Маша начала рассказывать, что нарисовала. Это был лес. Или море. Она сама ещё не решила.
Лена уходила в начале второго. Перед уходом поставила на стол тарелку с бутербродами, которые Валентина Ивановна потом переделала, потому что хлеб был сухой, а сыр порезан слишком толсто. Слава к тому времени уже капризничал, просился на руки. Она взяла его, прошлась по коридору, напевая что-то тихонько. Он затих, положил голову ей на плечо. Тяжёлый был. Тёплый.
Сумка Лены осталась лежать на пуфике в коридоре. Большая, кожаная, светло-бежевая, такую Валентина Ивановна видела в витрине магазина на Ленинском, там стоило что-то около двенадцати тысяч. Она тогда подумала, что, наверное, есть подделки, которые дешевле.
Слава задремал. Валентина Ивановна опустила его осторожно в кровать, выпрямилась, потёрла поясницу. Прошла на кухню. Там надо было помыть посуду, которая стояла с утра. Она открыла кран, потянулась за губкой. И задела сумку Лены, которую та, видимо, переставила с пуфика на стул у кухонного стола.
Сумка упала. Из неё вывалились кошелёк, помада, телефонная зарядка в бирюзовом чехле и бумажный чек. Валентина Ивановна подняла всё, сложила обратно. Чек потянула за уголок, чтобы убрать аккуратно, и случайно увидела сумму.
Четырнадцать тысяч восемьсот рублей.
Внизу была надпись: «Бутик Версаль». Дата. Вчерашний день.
Валентина Ивановна стояла над раковиной и смотрела на эту бумажку. В чеке было несколько позиций. Она разобрала не все, без очков, но одно слово прочитала ясно: «крем Лилия, антивозрастной, 50 мл». Дальше шла какая-то сыворотка. Потом что-то из одежды.
Четырнадцать тысяч восемьсот.
Она положила чек обратно в сумку. Тихо, аккуратно. Поставила сумку на стул. Стала мыть посуду.
Руки двигались сами. Тарелка, стакан, ложка. Вода горячая, пар поднимался. Она мыла и думала не о чеке. Думала о том, что её пенсия в этом месяце составила двенадцать тысяч триста. Подработка, переводы для одного бюро, дала ещё около трёх. Итого пятнадцать тысяч триста на месяц. Из них в прошлую пятницу она потратила тысячу двести на продукты, которые привезла сюда, на Южную. Гречку, молоко, творог для детей, сок. Перед этим, в начале октября, купила Маше сапожки, потому что Лена сказала, что старые малы, а сейчас нет денег, подождите до зарплаты Андрея. Сапожки стоили две восемьсот.
Вода лилась. Тарелки заканчивались.
Четырнадцать тысяч восемьсот на крем и что-то ещё из бутика. В тот самый день, когда Валентина Ивановна ела дома гречку с маслом, потому что до конца месяца оставалось четыре дня и она экономила.
Из детской послышался голос Маши. Что-то весёлое, она там разговаривала сама с собой или с игрушками. Слава ещё спал.
Валентина Ивановна вытерла руки полотенцем. Повесила его ровно на крючок. Села на стул.
Она не была злым человеком. Она сама себе это сказала тихо, внутри. Не злым. Просто сидела и думала. Вот и всё.
Лена вернулась около четырёх. Брови действительно стали ровнее. Она зашла на кухню, налила себе воды, поставила сумку туда же, на стул.
— Всё нормально было?
— Нормально. Слава спал до трёх.
— Хорошо. — Лена посмотрела в телефон. — Маша ела?
— Ела. Суп разогрела.
— А, вы нашли суп в холодильнике. Ну и хорошо.
Она повернулась и пошла в комнату. Разговор был окончен. Или не начинался.
Валентина Ивановна посидела ещё минуту. Потом встала, надела куртку. Зашла попрощаться с Машей. Та хотела, чтобы бабуля ещё побыла, тянула за руку.
— В следующий раз, Машенька. Бабуле домой надо.
На улице было холодно. Шов на куртке сзади поддувал. Она шла к метро и думала о том, что надо было всё-таки спросить. Не промолчать. Но что именно спросить, она пока не знала.
Разговор случился через неделю. Он не планировался. Вышел сам собой, как выходят все важные разговоры, которых давно избегали.
Валентина Ивановна приехала в пятницу, к обеду. Лена была дома, занималась чем-то в комнате. Дети шумели. Валентина Ивановна покормила Славу, которого Лена ещё не кормила, хотя было уже начало первого. Разогрела кашу, усадила в стульчик, начала кормить ложкой.
Лена вышла на кухню за кофе. Увидела эту картину. Ничего не сказала, только включила кофемашину, которую Андрей купил в кредит весной.
Валентина Ивановна кормила Славу и молчала. Потом всё-таки сказала, без подготовки:
— Лена, я тут подумала. Может, ты будешь мне говорить заранее, когда тебе нужна помощь? А то я приезжаю, а иногда не знаю, на что рассчитывать.
Лена обернулась с кружкой в руках.
— В смысле?
— Ну, чтобы я планировала. У меня тоже бывают дела.
— Валентина Ивановна, — сказала Лена медленно, с лёгким удивлением в голосе, — вы же сами предложили помогать. Ещё в январе. Сказали, что вам нравится с детьми.
— Нравится. Но это не значит, что у меня нет своей жизни.
— Конечно. Я никогда так не говорила.
Слава потянулся за ложкой. Валентина Ивановна мягко отвела его руку, дала ещё каши.
— Лена, я хочу сказать по-другому. Я трачу на детей деньги. Продукты привожу. Маше сапожки купила в октябре.
— Ну, вы сами купили. Я не просила.
— Ты сказала, что денег нет до зарплаты.
— Я просто сказала. Не намекала. Если вы купили, это ваш выбор.
Голос у неё был ровный. Без раздражения. Это было почти хуже раздражения.
— Лена, я нашла чек в сумке. Случайно, когда она упала.
Пауза. Кофемашина перестала шуметь.
— И что? — спросила Лена.
— Четырнадцать тысяч. В бутике.
— Да. И?
Валентина Ивановна посмотрела на неё. Лена стояла прямо, держала кружку обеими руками, смотрела спокойно. Никакого смущения. Совсем.
— Я просто подумала, — сказала Валентина Ивановна осторожно, — что, может, и на сапожки Маше тогда нашлось бы.
— Валентина Ивановна. — Лена поставила кружку. — Это разные деньги. Муж обязан обеспечивать семью. Это его функция. А я в декрете, я устаю, и я имею право на что-то для себя. Это не ваше дело, если честно.
— Не моё дело, — повторила Валентина Ивановна.
— Ну. Вы же сами едете, сами покупаете. Никто не заставляет. Я вам благодарна, правда. Но если вам это тяжело, вы могли бы просто сказать, а не устраивать вот это.
— Вот это, это что?
— Ну. Разговор про чек. Как будто я что-то украла.
Слава заныл, потянул руки вверх, хотел на руки. Валентина Ивановна вытерла ему рот, вынула из стульчика, прижала к себе. Он сразу успокоился, засопел ей в шею.
— Я ничего такого не говорила, — сказала Валентина Ивановна.
— Ну и хорошо.
Лена взяла кружку и ушла. Разговор снова закончился раньше, чем начался.
Валентина Ивановна стояла с внуком на руках посреди чужой кухни и чувствовала что-то тупое и тяжёлое где-то в середине груди. Не боль. Просто тяжесть. Как будто там лежал камень, и она всё время носила его и не замечала, а теперь заметила.
Слава задышал ровнее. Засыпал.
Она думала: надо бы уйти. Встать, одеться, уйти прямо сейчас. Но ребёнок спал у неё на плече. Она не ушла. Снесла его в кровать, вернулась, сделала чай. Позвала Машу. Они сидели вдвоём и раскрашивали картинки из новой раскраски, которую Валентина Ивановна купила в переходе за сто двадцать рублей, потому что Маша любила раскраски.
— Бабуля, ты почему грустная? — спросила Маша, не отрываясь от своей страницы.
— Я не грустная. Я устала немного.
— От нас?
— Нет. Просто так.
Маша кивнула серьёзно. Взяла синий фломастер.
— Я когда устаю, папа меня обнимает, — сказала она. — Помогает.
— Хорошо, что у тебя есть папа, — сказала Валентина Ивановна.
Маша не ответила. Раскрашивала старательно, не вылезая за контур.
На следующей неделе Лена позвонила в среду вечером.
— Валентина Ивановна, вы в субботу сможете приехать с утра? Мне надо в два, у меня запись к мастеру по бровям.
— К мастеру? — Валентина Ивановна переспросила спокойно.
— Ну да, они снова отросли. Часа три-четыре займёт. Ну и потом, может, зайду ещё куда. Давно никуда не выбиралась.
— Лена, в субботу я не смогу.
Пауза.
— Почему?
— Плохо себя чувствую. Колени. И, наверное, в поликлинику надо.
— Поликлиника в субботу не работает.
— Там дежурный врач.
Ещё пауза. Длиннее.
— Понятно, — сказала Лена. — Ладно.
Она повесила трубку. Валентина Ивановна сидела в своей кухне на Ленинском, смотрела на телефон. За окном шёл дождь, мелкий и занудный. На плите стояла кастрюля с супом, который она сварила на два дня. Суп был нормальный, со свёклой и фасолью. Она его любила.
Она встала, налила тарелку, поела. Потом посмотрела телевизор. Потом легла читать. Засыпала долго, но без тревоги. Просто лежала и слушала, как дождь идёт по стеклу.
В субботу утром позвонил Андрей.
— Мам, ты как? Лена говорит, колени?
— Немного ноют. Ничего серьёзного, сынок.
— Отдыхай, мам. Я сам с детьми побуду.
Голос у него был усталый. Он только что с ночной смены, она знала.
— Андрюш, ты поспи сначала.
— Да поспал немного в машине. Ничего. Я справлюсь.
Она не стала спорить. Пожелала хорошего дня. Положила трубку.
Потом сидела за столом с чаем и думала об Андрее. Ей было за него жалко. Не обидно, не зло, именно жалко. Хороший был человек. Честный, работящий. Просто попал в ситуацию, из которой не знал, как выйти, и шёл вперёд, как шли, голову вниз, плечи вперёд.
Она думала, что надо было ему выбрать другую. Но это была пустая мысль. Маша и Слава уже были. И они были хорошими детьми. Маша с её раскрасками и серьёзными вопросами. Слава с его тёплой тяжёлой головой на плече.
Она выпила чай. Вымыла кружку. Пошла гулять.
Ноябрь прошёл тихо. Валентина Ивановна не ездила на Южную. Раз сослалась на колени. Потом сказала, что простудилась. Потом упомянула дачу, хотя дача в ноябре, конечно, была поводом сомнительным, но Лена не спрашивала подробностей. Просто принимала к сведению.
Андрей привозил детей сам по субботам. Это началось с третьей недели ноября. Он звонил в пятницу вечером:
— Мам, я завтра детей привезу, можно?
— Конечно, сынок. Приезжайте.
Это было совсем другое. Валентина Ивановна пекла что-нибудь накануне. Ватрушки или пирог с яблоками. Маша знала, что у бабули вкусно пахнет, и с порога кричала: «Пирог есть?» Слава топал по коридору в носках, падал, поднимался, топал дальше.
Андрей сидел на кухне. Пил чай. Иногда засыпал прямо там, облокотившись на стол. Она накрывала ему плечи старым пледом и шла к детям. Он спал часа полтора, просыпался виноватый.
— Мам, прости, я.
— Ничего. Спи.
— Нет, неудобно. Я помогу что-нибудь.
— Посуду помой. И хватит.
Он мыл посуду. Они разговаривали о разном. О его работе, о соседях, о том, что Маша теперь хочет на рисование. Про Лену он почти не говорил. Один раз только обронил:
— Лена устаёт. Двое маленьких, сам понимаешь.
— Понимаю.
— Она хорошая, мам. Просто тяжело ей.
— Андрюш, я всё понимаю.
Он посмотрел на неё. Что-то в его лице было такое, что она не стала продолжать. Он знал. Или догадывался. Или просто не хотел знать. Она не могла этого разобрать, и не пыталась.
В конце ноября позвонила Тамара.
— Ну как ты?
— Нормально. Андрей с детьми по субботам приезжает.
— О. Само собой получилось?
— Само. Я просто перестала ездить к ним.
— И как Лена?
— Не знаю. Андрей не рассказывает особо.
— А сама не звонила?
— Лена? Нет.
Тамара помолчала.
— Ну и правильно, — сказала она наконец.
— Я не знаю, правильно или нет, — честно ответила Валентина Ивановна. — Просто так вышло.
— Валь, ты о себе думаешь?
— Думаю. Вот туфли хочу купить. Нормальные, зимние. Смотрела в магазине «Светлана» на Ленинском, там есть хорошие, на утеплённой подошве.
— Сколько стоят?
— Три восемьсот. Можно взять.
— Ну возьми. Давно пора.
Она взяла. В первую субботу декабря, пока Андрей спал на кухне под пледом, а дети смотрели мультики, она отлучилась на полчаса в магазин «Светлана». Маша знала, что бабуля скоро вернётся. Андрей спал.
Туфли оказались именно такими, какими она их представляла. Тёмно-коричневые, кожаные, плотная подошва, внутри мех. Она примерила левую, потом правую. Прошлась по небольшому пятачку у кассы. Ноге было хорошо. Устойчиво.
— Берёте? — спросила продавщица.
— Беру.
Она шла домой с пакетом, и что-то в ней было спокойным. Не счастливым, нет. Просто спокойным. Три тысячи восемьсот рублей. Это были её деньги, заработанные переводами по ночам, после дневной усталости, и пенсионные, которые она откладывала по чуть-чуть три месяца подряд, пока не ездила на Южную и не покупала сок и творог. Три тысячи восемьсот.
Дома Маша сразу увидела пакет.
— Бабуля, что там?
— Туфли.
— Покажи!
Она показала. Маша рассмотрела с серьёзным видом, потрогала мех изнутри.
— Тёплые, — вынесла она вердикт. — Тебе нужны.
— Нужны, — согласилась Валентина Ивановна.
Андрей проснулся, потёр лицо, увидел пакет.
— Туфли купила?
— Купила.
— Давно пора, мам. У тебя же старые совсем.
— Угу.
Она поставила их в коридоре, рядом со своими старыми. Старые были убитые совсем, она и не замечала, пока не поставила рядом новые. Вечером, когда Андрей с детьми уехал, она выбросила старые в мусоропровод. Без сожаления.
Декабрь шёл своим ходом. Лена позвонила один раз, в середине месяца.
— Валентина Ивановна, у Маши двадцать первого утренник в садике. Вы придёте?
— Когда это?
— В среду, в десять утра.
— Лена, в среду я в поликлинике. К ортопеду запись, колени смотреть. Переносить нельзя, очередь долгая.
— Понятно.
— Андрей не сможет отпроситься?
— У Андрея смена.
— Жалко. Передай Машеньке, что бабуля придёт в следующий раз.
Лена положила трубку. Валентина Ивановна посидела с телефоном в руках. В поликлинику она действительно записалась, это была правда. Но запись была на одиннадцать, а не на десять, и теоретически на утренник можно было успеть. Теоретически.
Она не поехала. Сидела в поликлинике в очереди, смотрела на номерки. Думала о Маше, которая, наверное, надела нарядное платье и искала бабулю в зрительном зале. Это было неприятное чувство. Не острое, но неприятное. Она его не прогнала. Просто с ним посидела.
Потом зашла к врачу. Ортопед посмотрел снимки, сказал, что ничего катастрофического, но беречь надо. Выписал мазь. Она купила мазь в аптеке за двести рублей.
Вечером позвонил Андрей.
— Мам, как колени?
— Ничего страшного. Мазь выписали.
— Слава богу. Мам, Маша спрашивала, почему ты не пришла.
— Я не успела. Поликлиника.
— Она расстроилась немного. Но ничего. Вы в субботу увидитесь.
— Конечно увидимся. Я пирог испеку. С вишней, она любит.
— Любит, да. — Он помолчал. — Мам.
— Что, Андрюш?
— Ты на нас не сердишься?
Она помолчала. Смотрела в темноту за окном. Ленинский проспект был уже в новогодних гирляндах, мигали разноцветно.
— Нет, — сказала она. — Не сержусь.
— Точно?
— Точно. Андрюш, иди спать. Ты же с ночной?
— Ну да. Скоро выезжать.
— Вот и поспи пока.
— Ладно. Спокойной ночи, мам.
— Спокойной ночи.
Она положила трубку. Встала. Пошла на кухню, поставила чайник.
Он спрашивал: ты не сердишься? Она ответила: нет. Это была правда, но не вся правда. Вся правда была сложнее. В ней было и это «нет», и что-то ещё рядом, что она не могла назвать одним словом. Усталость. Не злость. Усталость, которая перестала копиться, потому что она перестала её добавлять.
Чайник закипел. Она заварила чай, села с кружкой. Включила тихонько радио. Там пели что-то новогоднее, знакомое, она не помнила, как называется.
Прошёл декабрь. Наступил январь.
Лена заходила в мессенджере раз в неделю, не чаще. Писала коротко: «Маша болела, уже лучше», «Слава пошёл в ясли с января», «Андрей взял дополнительную смену». Валентина Ивановна отвечала коротко в ответ. «Хорошо, рада». «Маше передай привет». «Пусть выздоравливает».
Никаких просьб приехать больше не было. Совсем.
Это было странно. Валентина Ивановна думала об этом иногда. Раньше Лена звонила дважды в неделю, иногда трижды: «Приедете?», «Можете с детьми побыть?», «У меня запись, вы же поможете». Сейчас ничего. Тишина.
Или Лена нашла кого-то другого, кто сидит с детьми. Или Слава пошёл в ясли и стало легче. Или она просто поняла, что просить бесполезно, и перестала.
Валентина Ивановна не знала. И не спрашивала.
Зато по субботам дети приезжали исправно. Андрей привозил их к десяти, забирал около шести. Иногда оставался на обед, иногда уезжал и возвращался. Маша уже знала, что у бабули в нижнем ящике комода лежат раскраски и пластилин, и шла туда сама, без спросу. Слава начал говорить целыми словами. «Баба», «дай», «нет», «ещё». Один раз сказал «люблю», неожиданно и непонятно кому, просто сказал и пошёл дальше.
В феврале Тамара спросила:
— Ну как там Лена? Ты её видишь вообще?
— Нет. Только через Андрея.
— И как она?
— Не знаю. Андрей говорит, нормально. Слава в яслях, она теперь больше времени для себя имеет.
— Для себя, это для бутиков?
— Тамара.
— Ну что. Я просто.
— Я не знаю, для чего. Это её дело.
Она и правда не знала. И стала замечать, что думает об этом всё меньше. Чек из бутика «Версаль» больше не всплывал перед глазами. Просто перестал. Сначала всплывал часто, особенно когда она считала деньги или видела в магазине что-то, что хотела, но откладывала. Потом реже. Потом совсем.
Она записалась на курсы по скандинавской ходьбе. Объявление висело на столбе возле дома. Занятия были три раза в неделю, в парке, бесплатно, от районного центра для пенсионеров. Она пришла первый раз и немного постеснялась, потому что там были женщины старше и бодрее её. Но инструктор, молодой парень Сева с доброй улыбкой, сказал, что темп у каждого свой, и она осталась.
Колени на ходьбе не болели. Новые туфли держали ногу хорошо.
По утрам в среду и пятницу она выходила с палками в парк. Мороз щипал щёки. Она шла и думала ни о чём особенном, просто шла. Иногда разговаривала с женщинами из группы, они рассказывали про своих детей и внуков, жаловались и смеялись. Всё было похоже. У всех было похоже.
Одну женщину звали Клавдия Петровна, ей было шестьдесят три. У неё была невестка, которая называла её «мамой» в глаза и никогда не звонила сама. Клавдия Петровна рассказывала об этом без обиды, просто как о факте. «Такая вот, что ж поделать. Сын хороший, это главное».
Валентина Ивановна слушала и думала: да, сын хороший. Это главное.
В марте случилось кое-что маленькое, но Валентина Ивановна запомнила.
Андрей привёз детей в субботу, как обычно. Они пообедали, Маша мастерила что-то из бумаги, Слава спал. Андрей помогал убирать со стола, и вдруг сказал:
— Мам, ты знаешь, Лена теперь сама с детьми сидит в основном. С тех пор как ты перестала приезжать.
— Как она?
— Устаёт. — Он вытер тарелку, поставил в шкаф. — Но справляется. Слава в яслях, это помогает.
— Ну и хорошо.
— Она в бутики теперь не ходит почти. Говорит, нет смысла, некуда надеть.
Валентина Ивановна поставила кастрюлю на место. Обернулась к нему.
— Андрюш, ты это зачем мне говоришь?
Он посмотрел в сторону.
— Ну. Просто так.
— Не просто так.
Он потёр затылок.
— Она просила передать. Что, может, вы снова начнёте приезжать. Иногда. Не обязательно каждую неделю.
Валентина Ивановна помолчала. Сложила полотенце.
— Андрюш, ты скажи ей, что я рада помочь. Иногда. Когда могу.
— Ты не можешь сейчас?
— Сейчас у меня ходьба три раза в неделю, переводы, поликлиника периодически. Я живу, сынок. Я не сижу дома и не жду, когда позовут.
Он смотрел на неё молча. В лице было что-то, что она читала как облегчение и как неловкость одновременно.
— Понял, — сказал он наконец.
— Ты не обижайся.
— Я не обижаюсь, мам. — Он взял кружку с чаем. — Ты правильно делаешь.
— Я не знаю, правильно или нет. Я просто делаю как мне.
— Ну и ладно. — Он улыбнулся. Устало, но по-настоящему. — Ладно, мам.
Из комнаты выбежала Маша с бумажным журавлём в руке.
— Папа, смотри! Бабуля научила!
— Красиво, — сказал Андрей, принял журавля, покрутил. — Молодец.
— Это тебе, — сказала Маша. — Чтобы желание загадал.
— Загадал уже.
— Какое?
— Не скажу, не сбудется.
Маша закатила глаза с видом человека, который слышит это не первый раз, и ушла обратно в комнату.
Валентина Ивановна налила себе чаю. Посмотрела на журавля в руке у сына. Не спросила, какое желание. Не нужно было.
Апрель принёс потепление. По вечерам на Ленинском уже не мёрзли. Валентина Ивановна расстегивала пальто при ходьбе. Старую куртку она так и не выбросила, засунула в дальний шкаф. Может, пригодится на даче.
Дача была у неё маленькая, в Подмосковье, шесть соток. Она не ездила туда два лета подряд, потому что всё время что-то мешало, то дети, то усталость. В апреле вдруг захотела. Конкретно и ясно захотела, как давно не хотела ничего.
Она позвонила соседке по даче, Рите.
— Рита, ты когда открываешься?
— Я уже в мае планирую. А ты едешь?
— Еду.
— Серьёзно? Ты же два года не приезжала.
— Вот именно.
Рита засмеялась в трубку.
— Ну и молодец. Там у тебя всё запущено немного, смородина не стрижена. Но ничего, поправим.
— Поправим.
Она повесила трубку и поняла, что улыбается. Просто так, без особой причины. Вернее, причина была, но объяснять её словами не получилось бы. Что-то сдвинулось. Не в других. В ней самой.
Лена написала в мессенджере в конце апреля:
«Валентина Ивановна, мы с детьми хотели бы вас навестить в мае. Можно?»
Валентина Ивановна прочитала. Подождала немного, подумала.
Написала в ответ:
«Конечно. В первую субботу мая я буду дома. Приезжайте».
Отложила телефон. Встала, пошла смотреть, что есть в холодильнике. Надо было купить что-нибудь к субботе. Не из экономии, а что хотела сама. Может, курицу для бульона. Маша бульон любила с вермишелью.
На улице уже было видно зелень на деревьях, первую, прозрачную. Апрельскую.
Она оделась и вышла в магазин.
В первую субботу мая Андрей приехал с детьми, и вместе с ними, первый раз за много месяцев, приехала Лена.
Она позвонила в дверь и стояла на пороге чуть скованно. На ней было светлое пальто, волосы распущены. Выглядела немного иначе, чем Валентина Ивановна помнила. Устала. Но иначе устала. Не так, как устают те, кто много делает. Так, как устают те, кто долго жил в одном ритме и вдруг вышел из него.
— Здравствуйте, Валентина Ивановна.
— Здравствуй, Лена. Проходи.
Маша уже висела на бабуле. Слава топал по коридору в носках с кроликами. Андрей снимал куртку, подмигнул матери.
На кухне пахло бульоном. Стол был накрыт просто, без излишеств. Тарелки, хлеб, бульон в кастрюле, пирог с яблоками.
Лена зашла на кухню, посмотрела.
— Красиво у вас. Я давно не была.
— Садись.
Они сидели все вместе. Маша рассказывала что-то без остановки. Слава с важным видом ел хлеб. Андрей разливал бульон. Лена молчала большей частью, но не так, как молчат, когда им неприятно. Просто молчала.
Валентина Ивановна смотрела на неё иногда. Ничего не говорила лишнего. Не цеплялась. Не спрашивала ни про бутики, ни про кремы. Это был чужой выбор. Он оставался чужим, и это было, наконец, нормально.
После обеда Андрей увёл детей в комнату. Лена осталась за столом, начала собирать тарелки.
— Я помогу.
— Не надо, — сказала Валентина Ивановна. — Сиди.
— Нет, правда. — Лена встала, понесла тарелки к раковине. Открыла воду. Взяла губку.
Они мыли посуду вдвоём молча. Потом Лена сказала, не оборачиваясь:
— Я знаю, что раньше было не очень хорошо. С моей стороны.
Валентина Ивановна вытирала тарелку. Промолчала.
— Я не говорю, что всё теперь по-другому, — продолжала Лена. — Я просто говорю, что знаю.
— Хорошо, — сказала Валентина Ивановна.
— Всё?
— Всё.
Лена обернулась. Посмотрела на неё. Что-то в лице у неё было сложное, непростое. Может, она ждала другого. Что Валентина Ивановна скажет: «Ничего страшного, забудем» или «Я на тебя не обижаюсь, всё хорошо». Но та ничего такого не говорила.
Она просто протянула ей сухое полотенце.
— Вот, вытирай.
Лена взяла полотенце. Принялась вытирать.
Из комнаты послышался смех. Маша что-то придумала, Андрей хохотал, потом захохотал Слава, не понимая, наверное, в чём дело, просто за компанию.
— Смешные они, — сказала Лена тихо.
— Смешные, — согласилась Валентина Ивановна.
Они домыли посуду. Убрали полотенца. Пошли к остальным.
На столе в комнате лежал бумажный журавль. Тот самый, которого Маша смастерила в марте. Или другой, похожий. Маша делала их теперь постоянно.
— Это кому? — спросила Лена, кивнув на журавля.
— Тому, кто загадает, — серьёзно сказала Маша.
Лена взяла журавля в руки. Подержала. Положила обратно.
Ничего не загадала вслух.
Или загадала про себя. Этого никто не знал.
Вечером, когда все уехали, Валентина Ивановна прибрала на кухне, вымыла пол, открыла форточку. Майский воздух был прохладным, но уже не зимним. Завтра она собиралась ехать на дачу на разведку. Посмотреть, что там со смородиной.
Она налила чай. Последний на сегодня. Включила радио тихонько.
День был хороший. Или не совсем хороший. Смешанный день. Бульон удался. Маша рассказывала про журавлей. Андрей смеялся. Лена мыла посуду и говорила что-то похожее на извинение. Не совсем извинение. Что-то в сторону него.
Этого было достаточно или нет, Валентина Ивановна не знала. Она сидела с кружкой, слушала радио, смотрела, как темнеет за окном Ленинский проспект. Дом пятнадцать. Её дом. Её кухня, её тишина, её чай.
В коридоре стояли новые туфли. Тёмно-коричневые, тёплые, марки «Светлана». Она посмотрела на них из кухни. Просто так, машинально.
Потом допила чай. Сполоснула кружку. Легла спать.