Глава 1
Чернота остается чернотой, даже если включить фары дальнего света. Видна только дорога, вернее ее часть – та, что льется под колеса. Дорожные знаки вспыхивают издалека, как осколки стекла под солнцем. Поворот. Еще поворот. Ограничение скорости. Населенный пункт.
Старенький, покрытый застарелой грязью фольксваген транспортер Т 2 уверенно идет по трассе. Порыкивает дизель, тихо играет музыка. Уютно светятся приборы. Сзади, в люльке спит ребенок. Впереди, в угловатой кабине, мужчина и женщина. Женщина уже заснула, а мужчина борется со сном. Перед его глазами вспыхивают огни: то ему кажется, что впереди раскинулся длинный мост, то встречная машина превращается в облаке морозного дыма в какого-то сказочного великана. Музыка сливается в бормотание, тихое и монотонное. Голова мужчины откидывается набок. Он спит. Машина продолжает ехать. Фары выхватывают очередной знак: крутой поворот. Но некому увидеть этот знак, некому притормозить, повернуть. Нога спящего продолжает нажимать педаль газа, руки бессильно лежат на руле. Удар. Машина сминает ограждение и опрокидывается в обрыв. Лопаются стекла, визжит мнущаяся крыша. Еще удар. Двигатель какое-то время продолжает работать, единственная уцелевшая фара освещает верхушку сугроба. Потом шум двигателя глохнет и слышно, как что-то льется на снег.
Тишина. Потом голос мужчины, искаженный, глухой несколько раз повторяет: «Слава! Ты жива? Слава… Плачет ребенок. С тихим шорохом осыпаются осколки стекла. Мужчина вываливается на снег, прижимая к себе плачущий сверток и ползет по направлению к огонькам далекой деревни, через поле. За ним тянется темный след. Кажется, будто мужчина чертит неровную, прерывистую линию на огромном листе белоснежного ватмана. Ребенок перестает плакать и несколько раз переспрашивает: «Тоя… Тоя…» Мужчина надолго затихает, и под ним начинает расползаться темное пятно.
«Тояяя…» – повторяет ребенок с вопросительной интонацией. Мужчина не отвечает. Слышно, как в деревне вдруг разом начинают лаять собаки…
У родителей не было детей. Поэтому они решили создать меня. Меня частично слепили из глины, частью – вытесали из дерева, частью – собрали из старого ржавого железа. Я радовал родителей послушанием, но особыми талантами не блистал. Папа однажды ушел, и его не было долго. Очень долго. И мама начала пить. Когда женщина пьет – это очень плохо. Но я ничего не мог ей сказать: ведь я был ее сын. И я любил ее. А она вечерами плакала бессмысленными, пьяными слезами над бутылкой дешевого вина.
Где пьянство, так и компания. И к матери повадились было ходить какие-то ханурики, вроде водопроводчика дяди Коли. Но пару раз я выкидывал их с лестницы и они больше не появлялись: видимо мой урок показался им достаточно доходчивым.
Однажды мама пришла забирать меня из школы. Классный руководитель как раз объявила мне, что оставляет меня на второй год. Оставаться на второй год было моим любимым развлечением. Двенадцать школ сменил я, и везде меня оставляли на второй год. Когда мы переезжали в очередной раз, я торжественно сжигал дневник на костре и устраивал индейские пляски. Традиция оставалась неизменной. Традиции нарушать нельзя.
Классный руководитель, увидев, в каком мама состоянии, пробормотала что-то маловразумительное насчет успеваемости и быстренько выставила нас вон. Мы вышли на школьный двор. И на мое несчастье напоролись на парней из параллельного.
- Гляди, снулый, - обрадовался Серега, рыжий и конопатый, да вдобавок еще и косой. – Снулый идет и мамашу с собой тащит.
- А мамаша-то, глянь, точно пьянь. Не просыхает поди неделю…
- Ага, глаза в кучку.
Я отпустил маму, подошел к тому, кто говорил последним и молча дал ему ногой в пах. Тут же началась драка. Парней было много, а я один. Мама схватилась за забор, покачнулась и села на землю. Меня оттесняли к стене школы. Парней оставалось пятеро. Еще троим было уже явно не до меня.
- Папа! – заорал я, уворачиваясь от удара палкой. – Где тебя носит?!
Из-за деревьев появился папа. Его лицо было серого цвета, одежда висела клочьями, с него при каждом шаге сыпалась земля. В ухе у папы вырос лютик. Он выдернул его с раздражением, стряхнул с головы земляную труху и подошел к парням. Одного просто откинул в сторону, другому дал с разворота под дых. При этом на папе треснул перепрелый пиджак. Остальные парни быстро куда-то делись, да и весь школьный двор вдруг обезлюдел.
- Ни на минуту вас оставить нельзя, ворчал папа, поднимая маму на ноги. – А ну пошли быстрее домой.
Дома обнаружилось, что папе нечего надеть. Ну совсем нечего. Единственный более-менее приличный пиджак оказался без пуговиц. Ворча, папа принялся их пришивать. Иголка выскальзывала из его разбухших, осклизлых пальцев. С его волос тихо шурша, осыпались комочки высохшей земли. Я дал ему расческу.
«Совсем вас оставить нельзя», - ворчал папа. – Ты сколько школ сменил, безобразник?
- Двенадцать, пап, - покаянно вздохнув, ответил я.
- Тринадцать – несчастливое число. Правильно я говорю? Папа обратился к маме, но мама спала на продавленной тахте и на папины инсинуации не реагировала.
Папа поставил коробку с нитками на полку, но промахнулся и смахнул на пол книгу. Она раскрылась, и на замусоренный пол выскочило несколько фотографий. Папа подобрал одну, поглядел и сказал:
- Надо к моей маме съездить.
Я взял у него фотографию. На заднем плане на фоне цветущего сада стоял красивый беленький домик. На переднем - облокотившись на калитку, смотрела, улыбаясь, в объектив пожилая женщина. У нее было усталое доброе лицо и большие руки. Я помнил эти руки. Каждую складочку. Помнил запах нагретой солнцем клубники и вкус черешни. Свист чайника по утрам и солнце, заглядывающее в окошко.
- Тринадцать несчастливое число. Поэтому у тебя не будет тринадцатой школы, - заключил папа. – Доучишься в этой. Но сначала - небольшой отпуск. Собирайся.
Сначала папа отправился к какому-то знакомому, который был ему должен денег. Ночью в городе что-то горело и взрывалось, выли сирены, а под утро папа вернулся довольный, урча что-то ел на кухне. Затем они вдвоем ушли по магазинам, вернулись с большим количеством коробок. Мылись, стриглись, одевались и стали совсем другими: красивые, богато одетые, даже какие-то незнакомые.
Мама протянула мне тонкую руку с браслетом, и мы пошли на поезд.
Самое ужасное, что билетов в одном купе не оказалось. Я, как самый молодой, взял себе плацкарту. В плацкарте ехал небольшой цыганский табор. Дети кричали, визжали, бегали, тормошили друг друга, толкали друг друга и пассажиров, медленно, но верно превращая вагон в филиал ада. Цыганка, подсев, предложила мне погадать, но посмотрев на мою руку, молча перебралась в другой конец вагона. Странная женщина.
Потом какой-то сын Кавказа поставил свой чемодан мне на ногу и начал уверять, что это его место. Я молча взял чемодан за ручку и отправил его в тамбур. Слышно было, как он ударился в стену. Кавказец с ужасом посмотрел на меня.
- Давай погадаю, - предложил ему я. - Судьбу расскажу.
- Не надо судьбу, - ответил он. - Я все понял, брат.
И куда-то тихо исчез.
Поезд уже давно стучал колесами по стыкам, соседи тихо насыщались курицами, яйцами всмятку и огурцами с помидорами. Я достал зеленого цвета пластиковую бутыль на литр, открутил пробку и поднес ко рту
- Это же машинное масло, - не выдержала тетка напротив в полосатом халате, обгладывающая куриную ножку
- Да. Для двухтактных двигателей, - подтвердил я и сделал хороший глоток. - Эх, хорошо пошло...
Тётка сделала движение навстречу, как будто хотела выдернуть бутыль из моей руки и я спрятал ее за спину.
- Мне одному мало. Своё себе купи и пей спокойно.
Через некоторое время меня пробило на отрыжку. Я внимательно посмотрел на этикетку.
- Так и знал, что фальсификат. Нет у нас нормального масла в магазинах.
Тётка в халате покосилась на меня и постаралась отодвинуться подальше.
- На, выпей лучше водички, сынок, - протянула мне кружку бабушка в цветастом платке. На платке был изображён Че Гевара, и сзади казалось, что у бабушки на затылке еще одно лицо.
- Не могу, бабуль, - улыбнувшись, отказался я. - Заржавею.
Тётка истерически захихикала.
На Россоши торговали мёдом. Огромное количество людей совали склянки с мёдом в окна и двери, приглашали попробовать. Кто-то брал. Я только морщился.
Люблю поезда. Когда пахнет железной пылью, горячим углём, кипящей водой, и еще, пронзительно, запахом вагона, как будто духом странствий. Когда летят, опрокидываясь в небытие за рамкой окна, поля и перелески, реки, рощи, дома, сёла; когда слышен трезвон переездов, мелькают строения, мосты, дороги, а потом, пронзая насквозь размеренную городскую жизнь, поезд вываливается на простор, в степь, желто зеленую, покатую, бесконечную. И только где-то вдали кто-то тащится на телеге, свесив ноги вбок, да над зубчатой линией горизонта чуть приподнимается колоколенка с крестом. Куда я еду, зачем - это непонятно мне. Я еду, потому что не могу не ехать: ведь в этом же и состоит жизнь - в беспрерывной смене картинок, из тьмы во тьму, от света - к свету. И в мелькании этом ты то теряешь, то вновь находишь себя, свой путь, своё предназначение.
Глава 2
Рано утром я проснулся от того, что рядом со мной сильно запахло прелой листвой. Открыл глаза: ну точно, папа склонился и дергает за плечо. Зевнув, я вылез из-под одеяла. Поезд тихонько плелся по залитым солнцем степям, где росли подсолнухи. Потом остановился. Моё окно оказалось как раз напротив домика, и я наблюдал, как во дворе женщина в платке проливает из ведра в кастрюльку через марлю только что надоенное молоко, а за этим процессом завороженно следит маленькая трехцветная кошка.
Наша станция через десять минут, - проворчал папа и почесался. Что-то посыпалось на одеяло.
- Только бы он не развалился раньше времени, - с неудовольствием подумал я и стал надевать штаны. На умывание времени уже не было. Соседи, кто не спал, с каким-то странным испугом глядели на нас.
Платформа была низкой, маму пришлось подхватывать, иначе она бы так и летела со ступенек. Папа, кряхтя, сполз сам, волоча за собой чемодан. Интересно, это вообще его чемодан? Я его раньше не видел. Поезд тронулся, оставляя нас на тихой знойной станции где-то за Краснодаром.
- Странно, - сказал папа. - Я телеграмму давал. Должна была встретить.
Я помнил, как бабушка встречала нас, ведя перед собой доисторическую коляску, железную, с низкой посадкой. В нее легко умещались два полных десятилитровых ведра с черешней, когда она ходила торговать к поездам. И наши чемоданы и рюкзаки, когда она приходила к нашему поезду.
В этот раз она, видимо, проспала. Мы шли по тенистым улицам, засаженным шелковицей. Шелковица падала, пятная мостовую. Дорога вела прямо, до магазина, потом дворам по частному сектору. И, наконец, за поляной с нефтяной вышкой; за общежитием комбината, начиналась наша улица, тянущаяся до самой степи. Она была крайней, за ней проходила кольцевая дорога, опоясывающая город. Дальше - курганы, колхозные поля и тонкая ниточка железной дороги, за которой едва видно синели далекие горы.
Мама шла слева и всё время запиналась, как будто у нее сильно кружилась голова. Я подхватил ее под руку и ещё удивился: какая холодная. Казалось, жаркое солнце вовсе не доставляло ей проблем. Папа сопел справа, таща чемодан. Что-то все время падало с него и рассыпалось по дороге прахом.
Кажется мы дошли. Я помнил это место. Дальше начинался бабушкин забор, зеленая калитка, большой раскидистый орех и угол беленого сарая. А чуть глубже бело-зеленый домик под двускатной шиферной крышей. Шифер был уже старый и замшелый. Под солнцем мох выгорал, но оживал в холодное время, гнездясь островками под стрехой и рядом с чердачным окошком. По забору стояли две яблони и вишня. Очень хорошая вишня, я помню терпкий кисловатый вкус её ягод.
Мы дошли. Но забора не было. Не было и дома. Железная ограда и двухэтажный каменный дом с широкими квадратными окнами. Ни сада, ни калитки, ни ореха, ни сарая. Ничего. А где же бабушка? Что произошло? Я кинулся к ограде, попытался заглянуть во двор. Ничего не увидел. Обернулся к родителям, чтобы спросить, что они думают по этому поводу и оцепенел.
Они пропали. Папин пиджак, только какой-то истрепанный, висел на заборе дома напротив, и ветер шевелил его рукав. Рядом стоял чемодан. Я толкнул его, он упал и раскрылся. Он был пуст. Платье мамы, скомканное, лежало возле скамейки.
Я еще раз взглянул на то место, где когда-то стоял дом бабушки. Такое ощущение, что его никогда не было. Какой-то морок, туман.... Где я, кто я. Зачем я здесь?
Молодая женщина шла по улице мне навстречу. В сиреневом платье, в желтом платке с узорчатой каймой, в босоножках, с маленькой сумочкой в виде кошачьей головы за плечом. Подошла и с непонятным выражением стала осматривать меня.
- Куда ты делся? - спросила она удивленно. - Пойдем уже.
Мы шли куда-то, шли долго, я не решался спрашивать ее ни о чем. Потом ехали в автобусе и она платила за билеты. Потом опять шли и оказались, наконец, в странном месте. За тополиной рощей раскинулось кладбище. Оно росло и росло, беспорядочно, безобразно, плодя кривые улочки, тупики. Могилы то скучивались, будто в толпе; то расходились в стороны, оставляя место для скамеечек и маленькие полянки. Мы прошли в глубину. Там была гранитная плита, а на ней две фотографии. Под одной написано: Мирослава. Под другой: Анатолий. И даты смерти. Они совпадали.
- Что с тобой, - спросила женщина.
Я наклонился над плитой и, не отрываясь, смотрел на фотографии своих родителей.
В феврале будет двенадцать лет, - произнесла женщина. И заметила вдруг: - Что это у тебя из сумки течет?
Я вынул зеленую бутылку с надписью "Масло для двухтактных двигателей". Из-под неплотно закрытой крышки текла темно-красная жидкость.
- Зачем тебе масло, - удивленно спросила женщина.
Я завернул крышку и пояснил.
- Это прикол такой. Там просто вишневый сок.
Глава 3
Ольга Викторовна, которая слезно просила называть ее тетей Олей - это моя приемная мать. Она сестра моей мамы. Двоюродная. Работает таксистом. Подъезжает к клиенту, а у неё повязка такая на голове, солнечные очки и рок тяжелый в машине играет. А босоножки она снимает, чтобы на педали удобно давить. Как-то ей клиент денег не дал, так она за ним босиком бегала, с монтировкой. Потом пятки грязные пемзой тёрла в ванной и ругалась.
Ольга Викторовна меня к могиле родителей привезла. То есть, это она думает, что к могиле. Я-то их вижу периодически, они со мной общаются. Мама даже кольцо подарила. Обручальное. Его когда-то отец ей дал. Золотое. У нее потом палец больше стал, растягивать пришлось. "Невесте подаришь", - говорит. Где я, а где невеста? Смешная, честное слово.
А отец денег дал из своего кошелька. Только деньги все сырые, прелой листвой пахнут. Еле их просушил. Потом утюгом гладил, вроде нормально стало. Но в магазине все равно кривились. Так-то на телефон хватило. Не самый хороший, правда.
Ольге Викторовне этих вещей знать и не надо, я думаю. Как и про то, что я из железа скрученный. Сила у меня немереная. Как-то раз дал по стенке кулаком, стенка и развалилась. Хорошо, сарай заброшенный стоял. Иначе вопросы бы возникли.
А с бабушкой странно получилось. Ольга Викторовна сначала говорила, что не было никакой бабушки. Но я-то помню её. Совершенно отчётливо. Я тогда был гораздо меньше. Умные люди знают, что детские воспоминания - они самые стойкие. Потом я её занудил, так она проговорилась, что бабушка была. Была - и умерла. А землю продали. Так бывает. Отец страшно возмущался, он не знал. Он объяснил: когда мы подошли к бабушкиному дому, они с мамой увидели знакомого, с которым не общались кучу лет. Ну и отвлеклись. А пока одно, да другое - Ольга Викторовна меня и увела.
Моя приемная мама в свою очередь встречалась со знакомыми. Они посидели вечером на веранде, увитой виноградом, за длинным столом. Смеялись, пили вино и разговаривали на разные идиотские темы. То про политику, то про сумочку новую, то - какую машину тётя Маша купила. А потом опять про политику. Как они сами в этом винегрете разбираются, не понимаю.
А у меня своя компания была - девочка Саша. Жутко вредная, всё время норовила меня по голове стукнуть. Сначала мы в прятки играли, потом телевизор смотрели. Дальше она в телефоне залипла, а я по участку стал ходить и в какую-то яму провалился. там доски были гнилые. В общем, провел время. Тогда-то она меня и поколотила. Мама мне когда-то сказала, что бить девочек непедагогично. Вот ведь, как будто я учителем, как она, собираюсь становиться. Короче, я за ней потом по всему участку гонялся, чтобы сдачи дать. Пока она на дерево не залезла. Полез за ней, но я же тяжелый, ветка обломилась, и я опять упал. Потом Ольга Викторовна штаны мне зашивала и ругалась. А Саша почему-то плакала. Хотя я ее пальцем тронуть не успел. Она сама меня назвала приблудным. Потом её тетка отчитывала. Мама ее, кажется.
Ольга Викторовна сказала, что мы съездим на море, а потом сразу же вернемся. Каникулы в школе были короткие, неделя всего. Друзья ее вышли наш провожать на платформу. Саша вдруг меня обняла и опять заревела. Я даже содрогнулся. И так смотреть не на что - лицо по циркулю, волосы в разные стороны торчат, нос кнопкой, вся в конопушках, шмыгает постоянно, да еще зареванная вся. Но всё равно какое-то чувство возникло, будто и не железный я.
- Обещай мне, - крикнула она мне. - А что надо обещать, я и не слышал, мы уже уехали.
На пути к морю был длинный тоннель в горе. Поезд в него заезжал и становилось совершенно темно. И в этой темноте я почувствовал, как меня обняла мать. И отец с другой стороны руку положил на плечо. А когда свет вспыхнул, их уже не было. Только тётя Оля спала, привалившись к стенке вагона. И плакал ребенок у соседей.
Глава 4
Горы я люблю.
Это заповедные для человека места. Вечером, на склоне, я пил с отцом чай из большой алюминиевой кружки, заедая, вприкуску, плотным, почти нерастворимым в кипятке, кубиком сахара. В чае был чабрец, собранный тут же, среди камней. Гудели ноги, натруженные за день. Пешком от Табаксовхоза до развалин хутора Николаевского, от которого осталось полуразвалившееся каменное здание, да полузасохшее дерево, на котором в войну немцы вешали партизан. Под корнями дерева был колодец, в котором мы набирали воду. Второй раз воду мы набирали в горной речке, которая текла у самого подножия Свинцовой горы. Гору брали бесхитростно, "в лоб", карабкаясь вверх по заросшему лесом склону, вдыхая запах прели, цепляясь за корни и отдыхая, обхватив стволы. Комары жалили нещадно. Зато на вершине их не было. Вершина горы со стороны моря была "лысой" от постоянных ветров. Мы лежали и пили воду из фляжки, любуясь горным распадком, сплошь покрытым яркими желтыми и красными цветами, названия которых я не знал. Затем спуск вниз, в горную щель, где был родник. И опять наверх, на следующий подъем. Справа оказался почти незаметный проход. Старый дуб, под ветвями которого отец всегда ставил палатку, а напротив - костровище, под замшелыми камнями которого лежали позеленевшие монетки - маленький якорек для тех, кто хотел вернуться сюда снова. Полянка справа обрывалась почти отвесно, и там, зацепившись за колючие ветки, дотлевало несколько проржавевших насквозь банок из-под тушенки. Мы сварили нечто среднее между кашей и супом, который отец почему-то именовал "кондер", закипятили чайник и сели отдыхать.
Стрекот цикад наплывал волнами, как будто сами горы издавали этот звук. Где-то перепархивали летучие мыши, леса и горные вершины тонули в темноте, ночь делалась абсолютно черной, и только метался огонь в костровище и еле слышно сипел закопченный чайник. Потом где-то поодаль стали аккуратно подвывать шакалы, и отец повесил котелок на дерево, чтобы они не полакомились остатками нашего обеда.
К утру тяжелая брезентовая ткань палатки стала сырой, горы стояли в тумане. Мир спал, и только среди белого пепла костра тлело красным. Нужно было отправляться дальше, через петляющую речку, в долину, затем опять на подъем, туда, где ползли, цепляясь за камни, облака и натужно вращались лопасти электрогенераторов на Кабардинском перевале. Там, вверху, море казалось распахнутым, как книга с росчерками пены и многоточиями кораблей. Уступами мы спускались вниз, к фередальной автотрассе, по которой сновали маленькие машинки, и я сам казался себе великаном. Короткое, но яркое ощущение, которого приходилось ждать целый год.
А потом отец ушел. И мать ушла. Они возвращались - и во снах, и наяву, но основную дорогу я проходил один. Часто падал. Но каждый раз поднимался.
Горы я люблю. А с морем у меня сложные отношения. Кажется, иногда, что это две абсолютно разных сущности. Море коварно. Дважды оно пыталось меня утопить. Но манило и манило россыпью тайн - от маленького полупрозрачного рачка в прибрежной сутолоке волн, до огромного черного ската, которого сосед-рыбак, хвастаясь, вытащил на берег. Скат шипел и дергался, ему было больно, он умирал. А вокруг ходили люди. Кто-то звал ребенка, кто-то шел с одеялом отдыхать, кто-то возился, визжа, кто-то дремал, сдвинув шляпу на глаза. А черный морской зверь дергался, пытаясь приподняться на крыльях, и бессильный острый хвост, такой опасный в воде, бессильно елозил по мокрым камням.
Однажды я увидел плавник. Я стоял на камне разбитого еще в Отечественную войну затонувшего причала, по колено в воде, а метрах в пятидесяти от меня рассекал воду острый плавник. Словно что-то до дрожи в коленях опасное, жаркое, пронеслось мимо. И пропало.
В этот раз море было обычным. Синим. Зеленым вдали. И серым на горизонте. Прозрачным - сезон еще не начался, и по берегу бродили любители морского променада и поклонники йоги. Из принципа я зашел по колено, а затем вышел обратно. Моя воспитательница строго глядела на меня, но сама в воду сунуться побоялась.
Люди странные существа. Мы настолько привыкли, что всё идёт согласно расписанию, что моргнуть не успеем, а поезд уже прибывает к конечной станции. Ольга была нетипичным человеком. Мне с ней повезло. Каждый раз, когда ее вызывали из-за меня в школу, она сражалась за меня, как отважная птица. Она первая сдавала на все нужды класса, была активным членом родительского комитета. И все из-за того, чтобы я хорошо учился в школе.
А у меня ничего не получалось. Предметы не давались мне. Дружбы с одноклассниками не получалось. Те, кто не травил меня открыто, ограничивались полным, не наигранным равнодушием. Как тут что-нибудь не сотворить?
Последний раз Ольга пришла, когда я раскачал ножки стула нашего классного руководителя настолько, что они подломились под ее весом, и она рухнула, закинув голову назад.
- Это он сделал! тут же закричала почти половина класса, показывая на меня, что ещё раз подтвердило нашу крепкую дружбу. Что тут поделать?
Но Ольга терпела. Она только вздыхала после вызовов в школу.
Глава 5
Дороги на юге удивительные
Федеральная автотрасса, крутящая петли по горам от Новороссийска до Абхазии, никогда не бывает пустой. Зимой по ней деловито снуют коробочки трейлеров и седельных тягачей, между которых шустро пробираются местные жители, способные выдать за сотню по серпантину и лихо обойти редких робких "понаехов". К лету ситуация меняется: по разогретому асфальту едут экскурсионные автобусы, модернизированные УАЗы, заполненные галдящими бледнокожими туристами, жаждущими "джипинга" - это когда машина скачет по камням, форсирует неглубокие речки и несется по грунтовым дорогам, оставляя за собой едкий пылевой хвост. Многочисленные машины с номерами самых разных регионов штурмуют горные перевалы. У одних на крыше палатка, у других - пожитки; третьи и вовсе пилотируют автодом. И за всем этим терпеливо наблюдают тысячелетние горы, видевшие, судя по местным легендам, и гномов, и великанов, и сражения безвестных, сгинувших навсегда племен; русские пушки, черкесские ружья, пиратов и византийцев. Далеко вверху, у самых вершин, среди ветвей, каменными глазами следят за людьми горные духи, гордые и страшные хозяева этих земель. Камешек ли внезапно выскочит из-под ноги путника на крутом склоне, схватит ли сердце у дальнобойщика, пилотирующего тяжелую машину, отвлечется ли пешеход - всё это не случайно, всё по воле тех, кто издревле населял этот край. И летит, кувыркаясь, машина со склона, и падает в бездну обрыва неосторожный путник, а сбитый пешеход отлетает к разделителю и, угасающим взором видит далеко внизу речку, плещущуюся по замшелым камням. Отлетает человеческая жизнь, а вода по прежнему точит камень, и горные потоки пенятся по извивам ущелий.
Автобус подобрал нас, когда мы протопали добрых пять километров. До пансионата, куда купила недельную путевку Ольга, оставалось еще десять. Но, как говорится, лучше плохо ехать, чем хорошо идти.
Автобус явно относился к разряду "уставших". Слегка накренившийся набок, издающий хруст на каждой кочке, будто амортизаторы, оторвавшись, уже протыкали его ржавое днище, он помнил, наверное, ещё дорогого товарища Сталина. По крайней мере, Хрущёва уж точно застал. Дверцы пассажиры открывали руками, руками же и закрывали обратно. Мотор располагался впереди, отделяя водителя от всех как будто огромным диваном без спинки. Под резинку стекла были заткнуты пятидесятикопеечные монеты; тонкий, почти горизонтально стоящий руль, обмотан разноцветной проволокой. За спиной водителя, черного от загара усатого аборигена в расстегнутой рубашке, из под которой вылезало пузо, густо покрытое седыми волосами, колыхались какие-то красные вымпела - награды за какие-то незапамятные не то пионерские, не то комсомольские конкурсы. Под ними располагалась выцветшая от постоянного солнца плакатная красотка с могучими плечами и в купальнике мини, держащая в руках перфоратор. Пассажиры тихо сходили с ума от жары, несмотря на открытые верхние форточки.
Я и сам не понял, когда это случилось. Водитель вдруг запрокинулся, захрипел; автобус замедлился и стал уходить вправо, к линии обрыва, огражденного низким отбойником.
- Давай! - крикнул отец и буквально кинул меня через кожух двигателя. Я перехватил руль.
- Вытаскивайте его! Быстрее!
Ольга и еще какой-то мужик поволокли водителя в салон. Я даванул газ, и шум двигателя сменил тональность
- Переключай на вторую! - кричал отец в ухо. - Левая педаль до упора, ручку на себя. И газу, газу по нарастающей, а педаль отпускай плавно, не дергая! Плавно, я сказал!
Автобус, грохоча, преодолевал подъем. Пот катился с меня градом, руки дрожали. Ольга полезла помогать, но остановилась, смотрела молча. Я подрулил к "островку", где уже стояла какая-то машина, затормозил. Автобус задергался и двигатель заглох.
- Ставь на первую передачу! Колеса выкрути вправо - надрывался отец. - Всё, молодец. Всё.
Стало вдруг тихо. Двери открыли, выволокли потерявшего сознание водителя на асфальт. Кто-то уже звонил, вызывая скорую, кто-то нервно курил. Отец махнул мне рукой, перепрыгнул через разделитель и канул куда-то.
Ольга внимательно смотрела мне в глаза.
- Как ты справился с управлением?
- Папа подсказал, - ответил я беззаботно.
Глава 6
Карл у Клары украл кораллы. А Клара у Карла украла кларнет. Может быть, Карл, обиженный на невнимание со стороны Клары, взял со столика дешевые кораллы, привезенные той с моря. Но обиженная Клара в ответ взяла у Карла самое дорогое - кларнет, источник его заработка. Или наоборот: Пресыщенный жизнью Карл забрал память о покойной матери Клары, и та, ворвавшись в дом Карла и не найдя их, взяла то, что ей попалось под руку - кларнет, который тот когда-то купил на развале и всё не знал куда его пристроить. В общем, дело тёмное.
Так говорил Степан, в тот последний раз... Катерина редко помнила, когда они оставались вдвоём и могли просто тихо посидеть, поговорить, просто посмотреть друг на друга вдоволь. Всегда что-то мешало. Сначала это была нужда. Обычное дело для молодых, когда помнишь о каждой купленной ложке. Впрочем, сегодняшнее поколение этого не понимает. Затем работа. Иссушающая человеческую суть, занимающая все время, включая выходные. Они всё время куда-то гнались, спешили. Зарабатывали, вкладывали. Сначала в дом. Потом в детей. Затем в здоровье. И она ждала, ждала того момента, когда они наконец сядут, возьмут друг друга за руки и отдохнут, наконец, от этой бесконечной гонки.
А потом Степана не стало. Он позвонил, что приедет раньше с работы. Как всегда беззлобно подшучивал и обещал какой-то сюрприз. Но не приехал ни в назначенное время. Ни позже. А потом с ней связались из линейного отдела транспортной полиции. Оторвавшийся тромб. Почти мгновенная смерть. А в измятом пакете рядом с телом - раздавленный меренговый торт - она их очень любила.
Пустоту, которая образовалась после смерти Степана было не заполнить ничем. Спустя время после похорон, безостановочно плачущую, превратившуюся в тень прежней себя Екатерину буквально выпихнули в санаторий. Два сына и дочь, посовещавшись, купили ей билет на Черноморское побережье и разработали план реабилитации мамы. С Катей поехала двадцатилетняя дочь, выкроив себе отпуск.
Санаторий располагался где-то в горах. Странное дело: Катерина привыкла, что все подобные учреждения находятся неподалеку от линии прибоя, но нет. В живописном месте, на горном склоне, окруженный реликтовым лесом, он буквально светился белыми корпусами с широкими окнами. Многоступенчатая лестница была обсажена кипарисами. Виноградные плети, обвивая решетчатые конструкции, создавали приятную тень на площадке у отеля. А сбоку, на парковке, ждали фирменные автобусы с логотипом горы с двумя вершинами, окутанной облачным кольцом.
Всё это было в буклете, который им вручил улыбчивый туроператор. Он же объяснил, что на море и с моря, а также на знакомство со всеми местными достопримечательностями их будут отвозить фирменные автобусы.
Вещей у Кати и Марии - вечно всем недовольной замотанной девчонки, поминутно поджимающей губы, было относительно немного. Дочка везла чемодан на колесиках, похожий на майского жука, а сама Екатерина тащила матерчатую сумку, где ждал своего часа закрытый купальник, несколько легких платьев и всяческая мелочь, которую она кидала в последний момент почти не глядя.
К месту встречи - автобусной остановке рядом с обзорной площадкой, с которой можно было увидеть горы и реку внизу, они подъехали почти первые. Кроме них там была совсем молодая девушка с кошачьими ушками, меланхолично что-то жующая, толстый старик в белом балахоне и плетеной шляпе с тросточкой, страдающий одышкой, рядом с которым изнывала от ничегонеделанья маленькая девочка - видимо внучка. Кроме них на обзорной площадке толклись две пары, одна из которых явно переживала медовый месяц. Вторая была менее понятна: молодой человек в потрепанной ветровке, грязной майке, тактических штанах и сандалиях на босу ногу соседствовал с молодой (таких Катя называла "офисными") девушкой, одетой как кукла Барби с кучей гаджетов и длиннофокусным фотоаппаратом.
- Странное дело, - сказала вдруг молчащая до того Маша. - Екатерина не трогала дочь, понимая, что та не в настроении. - Я, пока ловил интернет, погуглила сведения о том, где мы будем.
- И, - вяло заинтересовалась Екатерина.
- Горский язык ужасный совершенно. В самом грубом приближении название этого места звучит как "кушхи псэхэхэу".
- Очень поэтично, - съязвила Екатерина. У неё вдруг стали просыпаться воспоминания о детстве и юности, когда она ездила куда-то сюда, проводила дни у моря, купалась в морских волнах и считала, что вся будущая жизнь принадлежит только ей.
- Тут есть перевод.
- Не томи.
- Гора смерти.
Глава 7
Сколько Лиза помнила себя, вокруг нее были абьюзеры. Неудачник-отец, который компенсировал свои неудачи на работе издевательством над родными. Неудачница-мать, просидевшая полжизни дома, а потом вышедшая торговать подгузниками и просроченным детским питанием. Неудачник-брат, сначала женившийся, а потом выгнанный разъяренной женой после полутора лет сидения дома и игры в "танчики". Затем из семьи проклятие перешло на молодых людей. Сначала приветливые, много обещающие, катающие на машинах и "отстегивающие" денег на карманные расходы, вдруг в какой-то момент они становились скаредными, раздраженными, и с ними приходилось расставаться со скандалами. Каждый раз, когда у нее начинались романтические отношения, Лиза старалась подойти к делу со всей ответственностью и - опять ошибалась. Сначала она предположила, что причина во внешности - но ни накладные ресницы, ни "накачанные" губы проблему решить не смогли. В конце концов вдребезги разругавшись с молодым человеком, папа которого заправлял чем-то серьезным в Газпроме, Лиза решила его проучить и сообщила, что едет отдыхать на юг... Не одна. Предполагалось, что раскаявшийся потенциальный жених приложит все силы, чтобы загладить вину и предпримет определенные шаги. Но. Дело было в молодом человеке. Подходящей жертвы не находилось. Поэтому, сама себе удивившись, Лиза созвонилась с подругой и "одолжила" какого-то её знакомого, про которого знала только то, что он неженат и "человек приличный". Увидев в аэропорту "чучело" в грязной поношенной одежде и в сандалиях на босу ногу, она просто растерялась. Растерянность эта длилась весь перелет, за который молодой человек не сказал ни слова, только представившись: "Роман". Нисколько не интересуюсь Лизой. он то глядел в окно, то выискивал что-то в телефоне, то - о ужас - шевелил грязными пальцами ног, торчащими из сандалий.
Ещё не добравшись до отеля, Лиза уже поняла, что это будет худшая поездка в ее жизни. Соседями ее оказались весьма странные люди. Какой-то старик с маленькой девочкой. Безвкусно одетая женщина с мальчиком, который дул сок из бутылки с надписью "машинное масло". Лижущаяся парочка молодоженов, одетых явно из Фикс-прайса. Прочие были не лучше. Подъехавший микроавтобус с неестественно улыбающимся гидом радости не добавил.
Глава 8
Всю свою жизнь он работал.
Сначала помогал мести двор вечно пьяному дворнику, за что тот иногда делился с ним какой-то мелочью. Затем подрабатывал курьером, грузчиком, мойщиком посуды, мойщиком стекол. После восьмого класса пошел в ПТУ чтобы получить профессию, где ему пришлось жестко драться, чтобы отстоять себя и свои взгляды. Постепенно один против всех сменилось стенкой на стенку, потом - он втянулся, сдружился, стал своим. В промежутках ухаживал за больной матерью и самостоятельно высчитывал семейный бюджет. Пошел работать и приносил домой деньги. Сначала немного, потом больше и больше. Вечерами сидел с матерью и слушал ее долгие и унылые рассказы о своей несчастной жизни. Потом мать умерла, и он, скрипя зубами, умудрился сдать экзамены в ВУЗ и получить высшее техническое. Верный своей привычке тянуть за собой других, он помогал вечно несчастной унылой девице с параллельного курса, и так и увел ее к себе в дом, где она родила ему мальчика и девочку. Прожив в браке лет пять, несчастная женщина вдруг решила, что нашла свое счастье и сбежала от мужа и детей. Больше про нее он не слышал. Вернее, не хотел слышать. По его мнению, он сделал для нее достаточно. Детей ему воспитать практически не удалось. Мальчик сгинул в девяностых, прельстившись бандитской романтикой, новой "девяткой" и хрустящими купюрами. В один из теплых осенних дней уходящего 1997 года его бездумно "разменяли" на одной из разборок, небрежно закопав в безвестной могиле где-то в лесу. Всё что осталось отцу - стоптанные румынские кроссовки, забытая "олимпийка" и наплечная кобура, измазанная маслом. Девочка, унаследовавшая "страдальческий" образ жизни, вышла замуж за какого-то специалиста по компьютерам. Сначала дела шли хорошо, потом у мужа внезапно "кончилась" работа, и он сначала жаловался, а потом начал срываться на жену и на маленькую дочку. Крики и взаимные обвинения двух махровых эгоистов в том, что они поломали жизнь друг другу, довели маленькую внучку до нервного заикания, и дед, воспользовавшись тем, что ребенок, по сути, никому на тот момент не был нужен, умыкнул ее к себе. Маленькая Алина была чутким, нервным, тонко организованным ребенком, умевшим радоваться прекрасному. Дед не чаял в ней души и решил свозить на морское побережье. Тут и подвернулась путевка.
Ожидая гостиничного автобуса, он обратил внимание на странную парочку: молодую женщину в желтом платье и мальчишку, тянущего что-то из бутылки с надписью "масло для двухтактных двигателей". Разговорились.
- Оля, - протянула ему женщина ладошку лодочкой.
- Матвей, - представился он. И подумав, добавил: Иванович.
- А это что за чудо, - присела Ольга на колени перед внучкой. Внучка застеснялась и стала прятаться за дедом
- Это Алина, - представил он ребенка.
Алина неожиданно заинтересовалась бутылкой в руках мальчика
- Дай, - потребовала она.
- Нельзя, - это для машин, - важно пояснял мальчик.
- А ты машина, - заинтересовалась Алина.
- Да. Только это секрет.
- Никому, - поклялась Алина.
Подъехал автобус и улыбчивый менеджер стал рассаживать всех по местам.
- А дядя с тетей тоже поедут, - вдруг спросила Алина, глядя куда-то за спину мальчику, где виднелись только горы. Матвея вдруг пробрала холодная дрожь
- Нет, - ответил мальчик. - Это мои родители, они потом подойдут.
Глава 9
Мне нравилось новое приключение. Тётя Оля заметно напряглась, но я, благодаря присутствию родителей, вообще ничего не боялся.
Мы долго ехали по извилистой горной дороге. Красота была неимоверная - вокруг были скалы, уступами, словно великанская лестница. На склонах росли сосны, редкие, как щетина. Корни впивались в камни, чтобы ветер не сбросил их. Внизу, справа, мелькала речка. Потом дорога пошла вниз и речка стала почти рядом. Она была совсем маленькой, мелкой, а русло - огромным, как у Москвы-реки, которая внезапно обмелела до ручейка. Прямо по нему, среди желтых камней меланхолично ходили полосатые коровы. Затем вверх и на горе показалось чудесное белое здание с зубчатыми башенками по сторонам, открытой площадкой, где стояли машины, и верандой на втором этаже, над которой заплетался виноград.
Нас собрали в холле и главный администратор в костюме произнес речь о том, как нам повезло сюда попасть и как нам здесь будет хорошо. Потом всем раздали буклеты и фирменные флешки с логотипом. Человек, который назвался нашим экскурсоводом, объяснил, что на флешки будут скидывать все, что мы захотим, вплоть до наших личных фотографий - за деньги, конечно. А виды типа бесплатно. Я прямо таки представил, как мы куда-нибудь едем, а потом, после каждой остановки флешки фотографу суем. Но когда я это сказал, экскурсовод засмеялся и объяснил, что они сами всё сделают. Главное, флешки не перепутать. И он раздал брелочки такие маленькие на веревочках, в которых были вписаны номера наших комнат и велел их привязать к хвостикам флешек. Но тут случилась целая история, две пары не устроили их номера и они обменялись брелками. Отдельно раздали ключ-карты, которые нужно было вставлять куда-то в стенку. Вставил - и освещение зажглось, и телевизор заработал. Вынул - все погасло. Пока все суетились, переносили вещи и покупали всякую ерунду в местном ларьке, я прицепился к администратору и спросил, что тут есть интересного рядом.
- Рядом ничего интересного, - пояснил экскурсовод. Горы все в колючем кустарнике, да и дорога тут плохая. Что вам делать в горах. Вот когда поедем на экскурсию...
- А как же дольмен, - вдруг спросил один из тех, что таскал вещи из автобуса, в желтой майке с надписью "сервисная служба"
- Какой дольмен, - вдруг разозлился экскурсовод. - Не слушайте его, это далеко, да и нет там ничего интересного, только наломаетесь по склонам лазить.
- Да и слава у него плохая, - добавил второй грузчик. - В прошлом году двое разбились.
Экскурсовод от ярости, кажется, даже заикаться начал. Показал всем кулак, молча развернулся и ушел. А я спросил заодно, что означает такой странный логотип в виде двойной горы у них на автомобилях.
Тот, что говорил про дольмен, приосанился и выдал:
"Горы символизируют тварную реальность как массу, первоматерию, космический фон, который подлежит преображению в процессе духовного производства".
- Чего? - переспросил второй.
- Хорошо. Специально для тебя: две горы - это две булки и пространство между ними.
Сзади кто-то фыркнул. Я обернулся и увидел молодую парочку, которая когда мы ждали автобус, обнималась у всех на глазах. Молодой парень со шрамом на щеке и какими-то прозрачно голубыми глазами, блондин. И женщина, похожая на куклу Барби - вся такая ладная, гибкая, с острым носиком, ярко накрашенными губами и в прозрачном платочке на русых волосах. Они держались за руки.
- Сегодня можете отдыхать, вечером - ужин на веранде, караоке и квизы, - проинформировал вернувшийся экскурсовод.
- А что такое квизы, - поинтересовался я.
- Загадки, - хмыкнула тетя Оля.
Однако до квизов дело не дошло. Когда мы расположились на веранде, освещенной фонариками, уселись за столами, и нам стали носить напитки в длинных узких стаканах (хлеб и вилки с ножами уже лежали на столах. закутанные в салфетки, вдруг загрохотало над горами. Сначала слабо, потом сильнее. Край неба полыхнул пронзительно-белым и начался дождь. По крыше веранды сначала тихо застучало, потом забарабанило. Дождь стал усиливаться, будто кто-то на максимум открутил на небе кран. Вдруг к звукам дождя добавился громкий стук, как будто в нас сверху полетели камни. Сотни, тысячи еле видных в полутьме белых шариков града начали разбиваться о крышу веранды, об асфальт площадки, о корпуса припаркованных автомобилей. И почти незамеченным остались звон стекла, чей-то вскрик и на мгновение перекрывший цокот разрывающихся градин шлепок.
Опять сверкнуло белым, уже практически над нами. На какое-то мгновение всех залило ослепительным светом, после которого, в полной черноте грохнуло так, словно взорвались горы.
- Генератор! Запускайте генератор, - крикнул кто-то
И вдруг все звуки перекрыл оглушительный женский визг.
На асфальте, под разбитым окном распласталось тело в белой рубашке. Из-под головы растекалось темное пятно. Град хлестал по площадке, разбивая лобовики машин.
Глава 10
Роман поперся на ужин всё в той же грязной майке, военных штанах и сандалиях на босу ногу. Вероятно, это была его единственная одежда. Лиза даже не была уверена в наличии у него хотя бы зубной щетки. Ну удружила, подруга. Хорошо хоть номера у них разные. Надо вообще сделать вид, что они незнакомы и забыть все, как страшный сон.
Не успела Лиза порадоваться намечавшемуся ужину на природе, как пошел страшный дождь с градом. Это был какой-то апокалипсис. Потом погас свет и раздался звон стекла и звучный шлепок. А потом завизжала женщина. Наверное, та самая, молодая, блондинка, которая лизалась со своим бойфрендом у всех на глазах. И если так, то сейчас внизу на асфальте лежало тело этого парня. Продолжая визжать, блондинка куда-то рванула. В это время заработал генератор и зажглись фонари. Град кончился и начался залповый ливень - как будто воду открыли из крана. Лиза полезла в телефон и обнаружила, что сеть не ловит. Так себе приключение.
Ужин не задался. Народ разбежался кто куда. Лиза направилась к себе и обнаружила, что дверь в комнату парочки распахнута. Она заглянула. Внутри все было перевернуто, торшер повален, а вещи разбросаны по полу. Неожиданно Роман оттер ее плечом, быстро осмотрелся и подошел к стене. Подошел и зачем-то начал там ковыряться. Обернулся.
- У тебя есть пилочка для ногтей?
- Что? - удивилась Лиза.
- Пилочка, маникюрные ножницы, мелочь какая-нибудь.
- Ааа... На.
Она дала ему пилочку. Роман что-то там зацепил и вытащил, а пилочку протянул ей обратно.
- Здравствуйте, я старший администратор, меня зовут Вадим. Могу я спросить, что вы тут делаете?
- Мы услышали шум и зашли, - мрачно ответил Роман краснощекому высокому парню в белой рубашке, черных брюках и с бейджиком, пряча что-то в карман. - Мы соседи.
- Покиньте, пожалуйста, номер немедленно.
- Уже уходим.
- Вадик! Вадик, девушка пропала! - подбежала девушка с ресепшена к администратору.
- Как это пропала?
- Она кричала, что ее хотят убить и убежала куда-то.
- Куда она могла здесь убежать?
- В горы...
Роман еле слышно выругался. Потом обратился к администратору.
- Ну что вы стоите, Вадим? Ее нужно найти! Вы видите, что творится, с гор идут потоки. Девушка не в адекватном состоянии, ее необходимо вернуть.
- Как? Что?
- Так, - злым голосом произнес Роман. - Возьмите в руки себя. Нужно два-три человека. Еще плащи, фонари. И... обувь нормальная сорок третьего размера.
- У меня берцы сорок третьего, - тихо сказал Вадим.
- Прекрасно. Давайте. А люди?
- Возьмите грузчиков. Женю и Петю. Скажите, я велел. Плащи, фонари - всё у них.
- Несите ваши берцы. И приходите уже в себя, наведите порядок, люди волнуются.
Роман сел на стул и быстрыми движениями начал зашнуровывать берцы. Лицо его изменилось, стало скупым на эмоции, сосредоточенным. Спустившись, он подозвал грузчиков, и вскоре три фигуры в ярко-жёлтых плащах канули в ночь.
Они вернулись, спустя час. Роман волок несчастную девицу, промокшую насквозь, ее сотрясала крупная дрожь. Обитатели гостиницы собрались в холле, глядя на то, как за стеклами сверкают молнии. Грохот стоял такой, словно стреляют из пушек.
- Что произошло, почему вы бежали, - спросил администратор Вадим блондинку.
- Меня хотят убить! - пронзительно крикнула девушка! Сережу убили, теперь убьют и меня!
- Это еще не доказано. Он ведь задержался на ужин, возможно просто выпал из окна.
"Ага, ага, и перед этим перевернул весь номер кверху дном", - подумала Лиза.
- Надо вызвать полицию, - сказала женщина в желтом платье.
- Мобильная связь не работает. Проводная тоже. Стихия. А дорогу перерезало, сель.
- Превосходно! - по щекам блондинки текли слезы. - Я заперта с убийцами в одной гостинице.
- Где вы тут нашли убийц, - вдруг спросил Роман.
- Да ты, ты убийца! Думаешь, я не узнала тебя? Я насмотрелась на таких как ты! Видел, что бывает, когда ракета попадает в дом? В обычный жилой дом?
Все замолчали. Слышно было, как дождь лупит по стеклам и грохочет отдаляющийся гром.
- Видел, - ответил Роман. Некоторое время они с блондинкой молча мерились взглядами. Потом она спросила.
- Где Сергей?
- В подвале, - ответил администратор.