Серое октябрьское небо висело низко, под ногами хлюпала каша из мокрых листьев и песка. Дома, в их двушке на девятом этаже, было сыро, батареи еле тёплые. Мама привычно металась между кухней и коридором, пытаясь одновременно сварить кашу, собрать контейнер с обедом себе на работу и найти вторую Нинину перчатку.
— Мам, не надо, я в карман руки засуну, — сказала Нина, застёгивая на себе школьный пиджак.
Пиджак был уже второй год как «на вырост», только, кажется, уже дорос до того, чтобы быть «на убыль». Рукава заканчивались чуть выше запястья, под ними виднелись растянувшиеся манжеты белой рубашки.
— Надо, — отрезала мама, — не хватало ещё, чтобы ты простудилась.
Она всё‑таки нашла перчатку под табуреткой, встряхнула.
— Иди завтракать, — сказала устало. — И не смотри на меня так, как будто это я испортила погоду.
Нина послушно прошла на кухню.
Каша на плите побулькивала, на столе лежал ломтик вчерашнего хлеба и тонкий кусочек сыра.
— Мам, а ты? — спросила Нина.
— Я на работе перекушу, — махнула рукой мама. — Там чай с печеньем всегда есть.
Нина знала этот «чай с печеньем». Видела, как мама иногда возвращается вечером — бледная, с пятнами на руках от моющих средств. Она работала администратором в фитнес‑клубе, но по факту делала всё — от встречи клиентов до того, чтобы помочь уборщице протереть зеркало, если та не успевала.
— Ты опять не спала? — спросила Нина, глядя на синяки под мамиными глазами.
— Спала, спала, — отмахнулась мама. — Два часа целых.
Нина опустила глаза.
Она давно уже перестала говорить маме «не бери так много смен», «ты же устанешь» — потому что знала ответ.
«А за лицей кто платить будет, ты?»
Лицей.
Тот самый, с белыми колоннами, электронными пропусками, интерактивными досками и бесконечными кружками. Там было всё — кроме таких, как они.
Когда Нина только поступала, это казалось чудом.
— Лучший гуманитарный лицей города, — говорил тогда отец, заезжая во двор на новеньком «Мерседесе». — Твоя дочь, — обращался он к маме, — будет учиться там, где ей и положено.
Мама тогда улыбалась — устало, но всё ещё веря, что фразы мужа «моя дочь» и «моя жена» означают долгую спокойную жизнь.
До шестого класса всё действительно было «как положено». Платёжки из лицея оплачивались автоматически, карточка Нины пополнялась отцом раз в месяц «на мелкие расходы», на праздники появлялись новые платья.
Потом был развод.
Сначала отец приезжал регулярно.
— Ты же понимаешь, мы с мамой… ну, не можем больше жить вместе, — говорил он, забирая Нину в кино. — Но я всегда буду рядом с тобой.
«Всегда» закончилось через полгода.
Сначала он стал приезжать реже. Потом перестал.
— Он… просто перестал платить, — сказала мама однажды, сидя на кухне с какими‑то бумажками. — За лицей тоже.
— И что теперь? — тихо спросила Нина.
— Теперь, — мама сжала ручку так, что побелели костяшки, — будем платить сами.
— А если… не получится?
— Получится, — отрезала мама. — Ты слишком хорошо там учишься. Я не буду тебя оттуда вытаскивать.
Она действительно выбивалась из сил. Брала дополнительные смены, подрабатывала у знакомой на ресепшене в салоне по выходным.
И платила.
Только денег на новое пальто, на модные кроссовки, на телефон «как у всех» больше не было.
В лицее Нина всегда чувствовала себя чуть не из того мира.
Не потому, что была хуже в учёбе — как раз наоборот. Она легко брала математику, с удовольствием читала дополнительную литературу по литературе, писала такие сочинения, что учительница Лариса Алексеевна иногда просила:
— Можно я ваш текст дам почитать в параллельном классе?
Но «круг своих» здесь определяли не одни пятёрки.
Определяли пуховики с лейблами, поездки на каникулах «в Европу, ну или хотя бы в Сочи», телефоны последней модели и умение вести себя так, будто всё это «само собой разумеется».
У Нины был старенький телефон с треснувшим углом.
Пуховик — купленный на распродаже три года назад и уже успевший потерять форму.
Летом она никуда не ездила — максимум к бабушке в соседнюю область.
— Ты чего, серьёзно всё лето в городе? — удивлялась одноклассница Алина, хрустя чипсами на перемене. — Даже в Турцию не слетала?
— У меня мама работает, — пожимала плечами Нина. — Некогда.
— Ну да, — кривила губы другая, Таня. — У кого‑то мама работает, а у кого‑то нормально замужем.
Девочки хихикали.
Нина молчала.
Про то, что мама была «нормально замужем» двенадцать лет, но это не помешало «нормальному мужу» уйти к «девочке помоложе», рассказывать ей не хотелось.
С мужчинами в их классе было проще и жёстче одновременно.
«Золотые мальчики» — сын депутата, сын владельца сети ресторанов, сын какого‑то «топ‑менеджера» — держались вместе.
Могли не знать, кто такой, скажем, Блок, но прекрасно разбирались, какая машина сколько стоит и какой бренд куртки «ещё можно носить» и какой «уже позор».
— Нинка, — мог кинуть через плечо Кирилл, сын того самого ресторатора, — у тебя тут нитка торчит.
И, не дожидаясь ответа, добавить:
— А вообще, всё пальто торчит. Из девяностых.
Смеялся он не зло, а так, по‑дружески.
Только дружеского в этом не было.
Нина не умела отвечать шуткой на шутку.
«Ну и пусть, — говорила она себе. — Главное — учёба».
Она ещё не знала, что учёба не всегда заслоняет от чужой жестокости.
В тот день всё случилось глупо.
На классном часе классная руководительница Ольга Сергеевна разбирала давно наболевший вопрос: «кто как относится к родителям».
Лицей, хоть и дорогой, любил разговоры о «высоких материях» — о ценностях, семье, ответственности.
— Давайте составим дерево ценностей, — сказала она. — В центре — вы. Вокруг — что вам важно.
Дети писали на цветных стикерах: «друзья», «успех», «деньги», «любовь», «семья».
— А теперь поговорим про семью, — продолжала Ольга Сергеевна. — Полная семья, неполная…
Нина внутренне напряглась.
Тема была болезненная.
О разводе родителей в лицее знали, но никто прямо в лицо об этом не говорил.
По крайней мере до этого дня.
— Полная семья — это когда есть мама и папа, — бодро начала Ольга Сергеевна. — Неполная — когда один родитель. У нас в классе есть и те, и другие варианты.
Кто‑то в задних рядах усмехнулся.
— Мы никого не осуждаем, — продолжала учительница. — Жизнь разная.
Она бегло пробежалась взглядом по журналу, затем вслух, сама того не замечая, пробормотала:
— Так… у нас из неполных семей… Петров… Соколова… Кузнецов…
И, подняв глаза, почти автоматически добавила фразу, которую позже ещё долго вспоминала с ужасом:
— Ну и наша безотцовщина, — кивнув в сторону Нины.
Класс взорвался смехом.
Слово «безотцовщина», вырвавшееся, как будто из какого‑то советского фильма, прозвучало неожиданно громко.
Ольга Сергеевна побледнела, прикрыла рот рукой:
— Простите, я… оговорилась. Я не это…
Но было поздно.
Кирилл, уже подхвативший новое слово, громко повторил:
— Безотцовщина!
Алина прыснула:
— О, звучит, как кличка.
— Нормально, Нинка, — хмыкнул кто‑то сзади. — Безотцовщина — это типа «самостоятельная».
Смех накатывал волнами.
Нина сидела, не двигаясь.
Слово ударило не только по ушам. По всему.
Она знала, что у неё есть отец. Где‑то там, с новой семьёй, новой квартирой, новым сыном, возможно. Он не умер, не исчез физически.
Но факт оставался фактом — он перестал быть частью ее жизни, перестал платить за лицей, перестал интересоваться.
И учительница, сама того не желая, одним словом сделала это официальным — перед всем классом.
— Тишина! — попыталась вернуть контроль Ольга Сергеевна. — Я прошу прощения, это было… абсолютно некорректно.
Но у подростков свои законы.
Слова взрослых иногда пролетают мимо.
А вот ярлыки — цепляются намертво.
После урока в коридоре всё продолжилось.
— Эй, безотцовщина, идёшь в столовку? — громко спросил Кирилл, как будто это было самое обычное обращение.
Несколько человек заржали.
— Ты чего, — попытался остановить его Вадим, один из немногих, кто к Нине относился более‑менее нейтрально. — Перестань.
— Да ладно тебе, — отмахнулся Кирилл. — Чего она, не понимает, что ли, что без отца живёт?
Нина молча прошла мимо.
Её трясло, но плакать при них она не собиралась.
Она научилась давно: плачут дома.
В лицее — держишь лицо.
Мама вечером заметила, что Нина какая‑то «никакая».
— Ты чего такая? — спросила, когда они обе сидели на кухне, разогревая гречку.
Нина пожала плечами:
— Нормально.
Мама прищурилась:
— Я тебя знаю. Это у тебя «нормально» такое — чтобы меня не волновать.
Нина долго молчала.
Потом вдруг выпалила:
— Сегодня Ольга Сергеевна на классном часе сказала «безотцовщина».
Мама вздрогнула так, будто на неё вылили ведро холодной воды.
— В смысле?
— В журнал смотрела, — голос Нины дрогнул, — и сказала. Типа «наша безотцовщина».
Мама медленно опустила ложку.
В её глазах за секунду промелькнули злость, стыд, обида.
— И никто… — она перехватила взгляд дочери. — И что ты сделала?
— Ничего, — горько усмехнулась Нина. — Сидела.
— А одноклассники?
— Смеялись.
Мама сжала губы.
— Завтра пойду в лицей, — сказала она. — Поговорю с этой… Ольгой Сергеевной.
— Не надо, — поспешно попросила Нина. — Пожалуйста.
— Почему это «не надо»? Она не имеет права…
— Мам, — перебила Нина. — Если ты придёшь, они будут смеяться ещё больше. Типа «мамочка заступилась».
Мама замолчала.
Нина впервые за долгое время увидела её беспомощной.
Та вздохнула:
— Прости.
— За что?
— За то, что не смогла… — мама махнула рукой. — За то, что мы с твоим отцом…
— Он ушёл, не ты, — твёрдо сказала Нина.
— Я его не удержала, — так же твёрдо ответила мама.
Они замолчали.
Две разные вины — одна надуманная, другая реальная — повисли над столом, как тяжёлый абажур.
— Мам, — Нина тихо улыбнулась. — Я не безотцовщина. У меня есть ты.
Мама всхлипнула и отвернулась, скрывая слёзы.
— Всё равно, — тихо сказала она, — я эту училку запомнила.
На следующий день в лицее ничего внешне не изменилось.
Колонны стояли на месте, в холле играла та же фоновая музыка.
Но для Нины всё стало другим.
В раздевалке за спиной всё ещё шептались:
— Безотцовщина пришла.
Кто‑то пытался шутить.
— Ну чего ты такая, — тянул Кирилл. — Это же… мы по‑доброму.
— Отстань, — мрачно бросал Вадим.
Нина сделала то, чего от себя не ожидала.
На перемене, когда Кирилл в очередной раз кинул:
— Эй, безотцовщина, дай ручку, — она спокойно ответила:
— У безотцовщины нет ручек.
Повернулась к Вадиму:
— Вадим, одолжишь?
Класс на секунду замолчал.
Кирилл непонимающе моргнул.
Первый раз кто‑то обыграл его же слово против него.
— Ты чего? — пробормотал он.
— Выговори сначала, что говоришь, — сказала Нина. — А потом проси.
Она сама удивилась, откуда взялась эта резкость.
Но почувствовала, как внутри — там, где ещё вчера всё было сжатым комком — чуть‑чуть стало просторнее.
Ей, конечно, не простили.
Но и называть в лицо её так стали чуть реже.
По коридорам ещё долго бегала шутка:
— Не в наш круг, безотцовщина.
«Круг» — это они называли своё невидимое братство «золотых детей» — тех, кто ездил вместе в Лондон на каникулы, сидел за одним столом в кафе, выкладывал совместные фото с подписью «наши».
Нина к этому кругу никогда не относилась.
И после этой истории — тем более.
Она поняла это хорошо.
Её путь будет другим.
Тогда она ещё не знала, что через десять лет, на вечере встречи выпускников, этот круг резко сузится.
А кто‑то наоборот — войдёт в пространство, о котором они и мечтать не могли.
продолжение