Это не история о детях, которые хотят избавиться от матери. Это история о женщине, которая поняла: её старость принадлежит только ей.
Воскресный суп
Сын позвонил в воскресенье, в половину двенадцатого. Я как раз снимала пену с бульона – куриного, с лавровым листом, как он любил в детстве.
– Мам, ты как вообще?
Как раз во время. Я стояла над кастрюлей, держала шумовку, и за окном было серое ноябрьское небо.
– Нормально, – сказала я. – Суп варю.
– Слушай, – он помолчал секунду, – я тут смотрел один пансионат. Под Москвой. Там правда хорошие условия. Сад, медперсонал, люди общаются…
Я опустила шумовку на подставку. Медленно. Чтобы не звякнула.
– Зачем ты мне это говоришь?
– Ну, на будущее. Ты же одна. Мы с Катей не всегда можем…
– Суп убегает, – сказала я. – Перезвони потом.
Он не перезвонил. Я доварила суп. Съела тарелку. Вымыла посуду. Всё это время в голове стояло одно слово: пансионат.
Оно было круглое и твёрдое, как камень, который проглотила и не могла ни переварить, ни выплюнуть.
Три часа ночи
Я не сплю хорошо последние лет пять. Это просто факт, с которым я научилась жить: лежишь, смотришь в потолок, слушаешь, как холодильник гудит на кухне.
Но после того воскресенья стало хуже.
В три часа ночи я лежала и видела комнату. Не свою – чужую. Казённую. С белыми стенами, которые красили давно и плохо. С узкой кроватью и тумбочкой, куда можно поставить один стакан. С окном во двор, где ничего не растёт.
Я видела, как прихожу туда с чемоданом. Как раскладываю по ящикам свои вещи – несколько платьев, фотографии, крем для рук. Как кто-то говорит: «Вот ваша кровать, завтрак в восемь, тихий час с часу до трёх».
Я видела, как закрывается дверь.
Я вставала. Шла на кухню. Пила воду. Смотрела на свои кружки, на свою полку со специями, на царапину на столешнице – от ножа, двадцать лет назад, я тогда резала тыкву и не удержала доску.
Это мои вещи. Это моя царапина.
Я возвращалась в постель и снова видела белую комнату.
Так прошло три недели.
Стыдно говорить
Галя позвонила в среду вечером, просто так, поболтать.
Мы дружим сорок два года. Она знала меня ещё с тех пор, когда я была Таней Соколовой, а не Татьяной Михайловной. Она видела, как я хоронила мать, как разводилась, как поднималась снова.
Я могла ей сказать.
– Ну как ты? – спросила она.
– Да ничего. Сын приезжал на той неделе.
– Как он?
– Хорошо. Работает. Катя беременна снова, кажется.
– О, это хорошо!
Я помолчала. За окном шёл дождь, капли ползли по стеклу наперегонки.
– Да, хорошо, – сказала я.
Не сказала ничего про пансионат. Не потому что не доверяла Гале. А потому что, пока не произнесёшь вслух, это ещё можно считать просто мыслями. Просто ночным страхом. Просто тем, что приснилось.
Если скажешь – станет настоящим.
Кроме того: было стыдно. Как будто сам факт, что сын мог такое подумать – это что-то говорит обо мне. О том, какая я мать. Или какая я старуха.
Я не была готова смотреть на это вслух.
Нотариус на Садовой
В четверг я записалась к нотариусу.
Не потому что кто-то советовал. Просто в три часа ночи, лёжа в темноте, я поняла: мне нужно не говорить об этом, мне нужно что-то сделать. Пока я могу.
Нотариус была немолодая, строгая, с хорошими очками и карандашом за ухом. Я объяснила, что хочу.
– Доверенность на Галину Петровну Несмелову, – сказала я. – На право представлять мои интересы в вопросах места жительства, медицинской помощи и ухода.
– Стандартная формулировка?
– Нет. Мне нужно прописать отдельно.
Я достала листок, который написала дома. Нотариус прочитала. Подняла глаза.
– Хотите так и записать?
– Именно так, – сказала я.
Мы потратили ещё двадцать минут. Нотариус была точной и коротко. Я уважала это.
Когда я вышла на улицу, шёл снег. Первый в этом году, мелкий, почти невидимый. Я шла к метро и держала папку под мышкой.
Внутри лежала бумага с моей подписью и моей печатью.
И с одной фразой, которую я написала сама, от руки, которую нотариус внесла в документ дословно:
«Любое решение о смене места жительства или учреждения постоянного проживания принимается исключительно самой Татьяной Михайловной Ларионовой, при полном её согласии, в ясном уме и твёрдой памяти. Без её воли – никакого решения нет».
Что я сказала Гале
В пятницу я позвонила Гале сама.
– Мне нужно тебя кое о чём попросить, – сказала я.
– Говори.
– Не сейчас, не по телефону. Приедь в субботу. Я сварю нормальный обед.
Она приехала. Я поставила борщ, нарезала хлеб, достала сметану. Мы сели.
– Я оформила на тебя доверенность, – сказала я, когда Галя налила себе чай.
Она не сказала «зачем» и не сказала «что случилось». Она только посмотрела на меня так, как смотрит сорок два года – прямо, без лишнего.
– Хорошо, – сказала она.
– Там написано: без моего слова – ничего. Ты понимаешь?
– Понимаю.
– Если я сама скажу – тогда другое. Но сама.
Галя взяла кружку. Подержала в руках.
– Таня, – сказала она, – ты знаешь, что я никогда бы...
– Знаю, – перебила я. – Поэтому и тебя прошу.
Мы помолчали. За окном кто-то скрёб снег с машины, металлический звук царапал воздух.
– Расскажи мне про пансионат, – сказала Галя.
Я рассказала. Впервые – вслух. Про звонок, про воскресный суп, про три часа ночи и белые стены. Говорила долго, не торопилась. Галя не перебивала.
Когда я закончила, за окном было уже темно.
– Он, наверное, просто беспокоится, – сказала она.
– Наверное.
– Это не значит, что он прав.
– Я знаю.
Ещё одна пауза.
– Ты молодец, что сделала бумагу, – сказала Галя.
Я ничего не ответила. Просто кивнула. Мне не нужно было, чтобы она говорила, что я молодец. Мне нужно было, чтобы кто-то знал. Теперь знала.
Глава 6. Сейф
Сейф у меня маленький, встроенный в шкаф – поставила лет десять назад, после того как соседку обокрали. Там лежат документы на квартиру, свидетельство о смерти мужа, старые фотографии в конверте.
В субботу вечером, после того как Галя уехала, я открыла его.
Убрала папку с доверенностью на вторую полку, за документы на квартиру.
Закрыла.
Постояла перед шкафом секунду.
Потом пошла на кухню.
Вода закипала медленно. Я смотрела на кольца на конфорке – они светились оранжевым, потом красным. Достала чай – не пакетик, нормальный, листовой, который покупаю на рынке у одного и того же человека уже восемь лет. Насыпала в заварник. Налила кипяток.
Подождала три минуты.
Налила в кружку – красную любимую, с белым ободком, купленную в позапрошлом году просто потому что понравилась.
Села к окну.
На улице горели фонари. Снег лежал на подоконнике аккуратно, как будто его специально разровняли. В соседнем окне напротив кто-то смотрел телевизор, синеватый свет мигал за занавеской.
Я пила чай.
Горячий. Свой. В своей кружке. В своей кухне. В своём доме.
Никто не решил за меня ещё ничего.
Бумага лежала в сейфе. Галя знала. Я сделала всё, что могла сегодня.
Остальное – потом. Если понадобится.
А пока – чай. Пока – дома. Пока – своя.