Продолжение воспоминаний Юрия Карловича Арнольда
В начале весны 1862 года я получил из Петербурга от своей сестры сообщение, что "по случаю бывших там студенческих каких-то беспорядков было арестовано много студентов, в том числе вероятно и сын мой Владимир, так как несколько дней уже он не приходил домой".
Я, конечно, поскакал опрометью в Петербург и прямо на квартиру сына. Квартирная его хозяйка подтвердила факт, что "уже целую неделю нет Владимира Юрьевича, и что комната его была обыскана и заперта квартальным надзирателем, который и взял ключ с собою".
Отправился я к г-ну надзирателю и попросил "отпереть мне комнату, так как я желаю поместиться в ней". Г-н надзиратель ответил, что ключа мне дать он не имеет права, а на вопрос мой: где же мой сын, - сказал, что "он ничего не знает и не угодно ли мне справиться о нем в канцелярии г-на обер-полицмейстера".
Нечего было делать, пришлось поехать, куда указано было; но и там я получил ответ, что "знать ничего сии не знают, и что ответ я могу получить только в 3-м отделении канцелярии Его Величества", начальником какового управления в то время был генерал-адъютант граф Шувалов (Петр Андреевич; спасибо Виктор Аксютин).
Отправился я к его сиятельству в том же самом костюме, в котором я совершил свой проезд из Москвы в Петербург, т. е. в национально-русской одежде, какая тогда была в моде в нашем литературном кругу. Графа еще не было в канцелярии, и потому я дожидался его вместе с другими просителями в общей приемной зале.
Наконец приехал генерал и вероятно мой костюм, так его поразил, что он прямо подошел ко мне и спросил, - "чего мне угодно?". Я объяснил ему и почтительнейше просил, дать мне сведения, где находится мой сын. Граф весьма учтиво, но категорически, сказал, что "он ничего не знает", а затем, по-видимому, желая прекратить всякий дальнейший разговор со мной, хотел направиться к дверям, ведущим в его кабинет.
Здесь я должен спросить у многоуважаемого читателя, что сделал бы он на моем месте? т. е. на месте отца, сильно встревоженного вестью об исчезнувшем сыне и нарочно прикатившего из Москвы для узнавания, куда девался молодой человек пропавший "вдруг без вести?".
По этой причине я не задумался перебить дорогу графу и сказал: "Ваше сиятельство, не только по Божьему велению, но и по смыслу наших государственных законов всякий отец обязан заботиться о пропавшем без вести сыне, а потому имеет полное право, требовать сведений о нем у тех лиц, на которых ему указано, что единственно они могут дать ему эти сведения.
Поэтому, да простит мне ваше сиятельство, я решительно объявлю, что не иначе уйду отсюда, как только получив положительный ответ". Граф пытливо, но не сердито, посмотрел на меня и потом весьма учтиво и мягким голосом пригласил меня за собою в его кабинет.
Тут объяснил он, что "вследствие известных студенческих беспорядков перед университетским зданием, часть бывших там студентов была отправлена в крепость (здесь Петропавловская); но что вероятно, после приезда государя императора (Александр II) из Крыма, они будут выпущены на поруки".
К этому он прибавил, что "вспомнил теперь, будто "сына моего взяли, между прочим за то, что он за неделю перед тем читал печатный циркуляр, который был разослан, несколько времени тому назад, от какого-то тайного общества по городской почте разным обывателям Петербурга".
На это я позволил себе заметить графу, что "экземпляр читанный моим сыном, несомненно только мог быть тот самый, который был адресован не на имя его, а ко мне; ибо циркуляры эти, как его сиятельству не безызвестно, были разосланы именно ко всем лицам, которые или занимали какое-либо известное положение, или принадлежали к литературным деятелям; а так как именно-то две недели тому назад я был в Петербурге по делам и квартировал тогда у моего сына, то письмо с тем циркуляром и было адресовано по месту моего жительства, т. е. на квартиру моего сына.
Но, в таком же случае (прибавил я) следует, по всей точности законной буквы, арестовать всех, кто получил экземпляры того циркуляра; следовательно и меня, и весьма многих других, а равномерно, да простит меня ваше сиятельство! и вас самих; ибо, без всякого сомнения, и вы также, как лицо занимающее важный пост, изволили получить экземпляр того гнусного циркуляра".
Граф рассмеялся и весьма любезно постарался меня успокоить. На мою просьбу, "могу ли я хоть снабдить моего сына бельем и теплой одеждой?", - граф с удовольствием согласился и сказал, чтобы я приготовил все нужное, и представил в его канцелярию; а для того, чтобы открыли мне комнату сына, снабдил меня запиской к г-ну обер-полицеймейстеру.
Известно, что все это "студенческое дело", тотчас по приезде государя императора было улажено и от всей этой истории не осталось в моей памяти ничего такого, о чем бы приходилось мне скорбеть; напротив, я всегда с удовольствием и с искренней благодарностью вспоминаю о гуманной любезности графа П. А. Шувалова и питаю к нему высокое уважение, как к настоящему "джентльмену".
В этот приезд мой в Петербург случилось, что новый редактор газеты "Северная Пчела" Павел Степанович Усов предложил мне поступить к нему сотрудником по части "обзоров оперных представлений", вследствие чего я окончательно поселился в Петербурге.
Г-н Усов был только арендатором газеты, собственником которой всё-таки оставался живший еще в то время Николай Иванович Греч. Моя должность была мне по нраву, потому что давала возможность посещать итальянскую и русскую оперы, до чего я в то время был ярым охотником.
В 1860-х итальянская труппа Петербурга все еще блистала тщательно избранным составом, хотя этот состав уже уступал прежнему - 1840-х годов. Из певцов упомянутой эпохи 1840-х годов остался один лишь г-н Тамберлик.
Выдававшимися членами этой труппы явились г-жи Барбо и Нанте-Дидье, гг. Грациани (баритон), Эверарди (бассо-кантанте), Де Бассини (бассо-профундо) и др. Это уже были певицы и певцы ново-итальянской школы. Чтобы читателям стало понятным это выражение, я считаю себя обязанным дать маленькое объяснение на счет "разницы между "старой" и "новой" итальянской певческой школой".
Целью "старой" школы, принципы которой возымели свое начало с XVII века, было "сколь возможное развитие красоты и полноты звука и совершенной техники, при естественной выразительности относительно эффектов". Ново-итальянская же школа, хотя и стремится также к сценической выразительности, но с прибавкой некоторой доли расчёта на внешний эффект, отчего обращает свое внимание не столько на красоту самых звуков и на высшее усовершенствование техники, сколько "на усиливание звуков с помощью умножаемой работы легких".
Последствием этой манеры оказалось, что голос не получал более полноты в звучании, а только то, что звучание это приобрело более резкий характер, да кроме того, эта новая манера звукорождения приводит певца или певицу к излишнему дрожанию звуков, т. е. к постоянному тремолированию от слишком сильного напора большого количества выдыхаемого воздуха на голосовые связки и от последующего, вследствие того, напряжения верхне-грудных мускулов.
Таковое неправильное ударение в голосовые связки имеет, то злополучное последствие, что, требуя свыше меры сильного действия легких и голосовых связок, оно ослабляет певческие органы ранее естественного срока, отчего эти органы не в состоянии долго удерживать первородные способности к производству чистых звуков должного тембра.
Оттого мы и видим, что последователи новой школы наибольшей частью после уже сороковых годов своей жизни (а иногда и раньше) должны распрощаться со своей карьерой, между тем, как последователи старой школы, переступив и за пределы даже шестого десятка лет, все еще умели восхищать своих слушателей.
Не говорю я уже о самой технике, настоящее сглаживание и отчетливость которой возможны единственно только при безупречной постановке голоса, без всякого излишнего содействия верхне-грудных мускулов.
Из вновь поставленных творений на сцене итальянской оперы обратило на себя мое особенное внимание явившаяся, кажется в январе месяце 1863 года, опера Верди (Джузеппе) "La forza del destino" ("Сила судьбы"); но не тем, что она отличалась новизной и особым эстетическим или техническим достоинством, а тем, что не говоря уже о стоимости богатейшей, роскошной постановки ее, было заплачено чистыми деньгами автору-иностранцу 22 тысячи рублей серебром за право исполнения ее на сцене, между тем как высшей ценой за русское произведение, по уставу Императорских театров, значилось не более 1,5 тысячи рублей.
Какого собственного-то калибра была эта, столь расточительно вознагражденная и обставленная музыкально-драматико-фабричная работа, явствует из того, что эта опера, несмотря на беспощадные рекламы, ни на какой сцене нашего европейского материка, раз более 2-3 не давали, а лет чрез 15 по рождению сего творения, даже и название его оказалось совершенно уже забытым!
Несмотря на то, что тогдашний состав русской оперной труппы не был богат первенствующими талантами, представления нашей национальной оперы были далеко не плохие, а скорее заслуживали внимания и симпатии; дело в том, что ансамбль представлений бывал чрезвычайно аккуратный, дружно сведенный, а потому-то и хороший; а участвующие так старались, что никто из них не заслуживал упрека в совершенной порче своей роли.
Это оказывалось заслугой гг. капельмейстера Лядова (Александр Николаевич) и главного режиссера Кондратьева. Об одном только нельзя умолчать: на обстановку сцен и костюмы для русской оперы дирекция театров настолько же выказывала себя "скупой мачехой", насколько она была безрасчетно расточительна в отношении к итальянской опере; да и тексты переводных опер были уж очень плохи, - впрочем это и ныне еще часто встречается.
В марте 1863 года приехал к нам, в Петербург, знаменитый Рихард Вагнер и дал два концерта в Большом театре, в одном из которых был и я. Исполнялись отрывки из его опер. Говорить что либо о музыке Вагнера, я считаю будет излишним, но в то время, стиль Вагнера и его великое искусство в употреблении подходящих оркестровых красок необычайно поражали всех нас. Вагнер гениальный новатор, но он до того единствен в своем роде, что всякое подражание ему выйдет всегда неуклюжим и некрасивым, а иной раз даже и смешным.
Месяца через два я, получив от А. А. Рахманова обещанную им "дружескую субсидию" отправился заграницу. О моей деятельности заграницей я говорить здесь не стану; для не музыкантов она не может иметь никакого интереса, так как та деятельность не касалась нашего русского общества и те лица, с которыми я там знакомился и сталкивался, мало известны в России.
Скажу только вкратце, что я жил 5 лет сряду в Лейпциг и приобрел себе некоторую известность как музыкальный писатель и в особенности как сотрудник в "Neue Zeitschrift für Musik", одном из главнейших музыкальных органов всей Европы. Потрудившись много на этом поприще, я почувствовал крайнюю необходимость поправить свое здоровье, почему, по совету докторов, я отправился в более южный и к тому же гористый край, а именно в город Грац в Штирии.
В Лейпциге я очень близко дружески сошелся с одним, весьма образованным стариком, большим любителем музыки Карлом Видеманом, который состоял помощником кассира Лейпцигского городского банка.
Г-н Видеман очень хорошо играл на флейте, а на гитаре был он даже виртуозом. В молодости своей он бывал также большим охотником играть на театре и поэтому устроил даже целое "общество любителей и любительниц сценического искусства". Впоследствии г-н Видеман был избран директором этого драматического кружка.
Он был вдовец и летами старше меня. Семейство его состояло из сына и четырех дочерей; сын служил кассиром в одной большой банкирской конторе, а из дочерей две были замужем; третья же дочь занималась музыкой и готовилась поступить в консерваторию. У нее был необыкновенно тонкий слух и явное дарование к пению, а потому, хотя она была еще очень молода, я взялся руководить развитием ее голоса и продолжал учить ее пению даже тогда, когда она, через год поступила в консерваторию, в класс фортепианной педагогии.
Когда я собирался уже уехать из Лейпцига в Грац, г-н Видеман опасно заболел, почему я и отложил на время свой отъезд. К прискорбию мой старый друг не вынес своей болезни и умер. Перед смертью он горевал всего более о том, что станет после моего отъезда с его Марией Анжолеттой, которой, вероятно, придется прекратить столь удачно начатую музыкальную карьеру.
Отчасти, чтобы успокоить умирающего старика, и отчасти потому, что мне самому было жаль оставить мой труд недоконченным, я дал ему честное слово "принять мою ученицу вместо дочери".
После смерти г-на Видемана так было и сделано и с согласия остального семейства молоденькая моя ученица была принята мной в "приемыши" и переехала со мною в Грац.
Весной 1870 года, через одну даму почтенных лет (супругу известного банкира Грейница, родом итальянки из города Падуи) мы с моей приемной дочерью имели рекомендацию к импресарио Падуанской оперы и вступили с ним в корреспонденцию относительно нашего ангажемента, моего, как второго капельмейстера, а моей приемной дочери как певицы.
Пока шли наши переговоры "об условиях и проч.", я получил в мае того же года телеграмму от Николая Григорьевича Рубинштейна с предложением кафедры по контрапункту и фуге в Московскую консерватории и с требованием немедленного ответа.
Предвидя возможность быть полезным своему отечеству, я конечно не колебался: написав тотчас Падуанскому импресарио, что отменяю свое намерение, ответил г-ну Рубинштейну, что согласен.
Затем я получил формальное письмо от г-на инспектора Московской консерватории г-на Карла Альбрехта, который по поручению г-на директора оной консерваторий мне сообщил, что "они считают дело это окончательно решенным и потому ожидают меня в Москву к последней неделе августа того же, 1870 года".
В приписке к этому официальному сообщению г-н Альбрехт сообщил, что г-н Рубинштейн едет заграницу и намеревается быть в Лейпциге и что Николаю Григорьевичу было бы желательно увидеться со мною, буде это возможно. На это я вынужден был ответить, что в назначенный мне срок я непременно буду в Москве, но увидеться с г-ном директором мне невозможно, по некоторым причинам.
Мною оба письма были отправлены "заказными" и они дошли по своим адресам, в чем, когда мне это понадобилось, я получил официальное подтверждение.
Не получив дальнейшего ответа от г-на Альбрехта, кажется, я имел право считать мое определение в Московскую консерваторию решенным и неотменимым делом, а потому и отправился в Москву в самом начале августа и конечно в сопровождении моей "приемыши.
Хотя, таким образом, я должен был пресечь имевшуюся в виду театральную карьеру последней, но я надеялся, открыть ей таковую карьеру в России, и потому не сожалел о брошенных нами переговорах с Падуанским театром.
Окончание следует
