29 марта 1943 года, 10:00. Агенты в военно-транспортном самолёте. Тряска, холод, сухари. Браги записывает, Локи мастерит амулет из скрепки, Тюр и Фрейр находят новый повод для спора, Хеймдалль смотрит в иллюминатор, Хель молчит.
ЗАПИСКИ БАЗЫ: ПЕРЕЛЁТ МОСКВА — ТЕГЕРАН
ГРИФ: СЕКРЕТНО
Экз. № 1
Хр. вечно
Браги, архивист. В полёте.
Дата: 29 марта 1943 года, ориентировочно 10:00.
Место: борт военно-транспортного самолёта, курс на Тегеран.
Я достал блокнот. Локи посмотрел на меня, как на сумасшедшего, но ничего не сказал — только скрепку свою крутил. В самолёте холодно. Говорят, на высоте трёх тысяч метров всегда холодно, даже если летишь над горами, где внизу плюс тридцать. Ветер свистит в щелях обшивки, и этот свист звучит как напоминание: мы в железной коробке, которая летит над горами, и до земли — три километра.
Хеймдалль сидит у иллюминатора и смотрит в темноту. Я не знаю, что он там видит — мы летим над облаками, — но он смотрит. Наверное, это профессиональная привычка: если есть иллюминатор, значит, нужно наблюдать. Даже если за ним ничего нет. Даже если за ним — только облака и ночь.
Тюр и Фрейр сидят рядом и, кажется, опять спорят. Я слышу обрывки фраз — сначала знакомые: «…османское право не предусматривает…», «…да какое османское право, там сельджукское наследие…», «…вы путаете юрисдикцию с фактическим владением…», «…а вы путаете зерно с золотом». Я уже начал записывать, но вдруг понял: они спорят не о праве. Они спорят о сухарях.
— Это мой сухарь, — говорит Тюр. — Я положил его на этот край. Вот здесь. Вы его взяли.
— Я не брал, — отвечает Фрейр. — Я взял свой. У меня были с тмином. А этот без тмина.
— У вас не было с тмином. Тмин кончился в прошлый вторник.
— Я берёг.
— Вы не могли беречь. Вы съели свой с тмином в четверг за чаем. Я записывал. Вот, — он показал на меня пальцем в перчатке. — Браги, подтвердите.
Я подтвердил. Фрейр действительно съел сухарь с тмином в четверг. У меня это записано в блокноте — между докладом о симонии и прогнозом по норманнам.
— Вот видите, — сказал Тюр. — А этот — мой. Верните.
Фрейр посмотрел на сухарь, на Тюра, на меня. Потом вздохнул и вернул сухарь.
— Но это не точно, — добавил он тихо. — Зерно не имеет идентификационных признаков. Вы не можете доказать, что это именно ваш сухарь, а не такой же, выданный мне.
— Могу. Я пометил его. Перочинным ножом. Сделал насечку на корочке в виде руны. Вот здесь.
— Какой руны?
— Феху. Означает «собственность».
В этот момент даже Хеймдалль, не оборачиваясь от иллюминатора, чуть качнул головой. Мне показалось, что он улыбнулся. Но я не уверен — за бортом была ночь, и лицо Стража скрывала тень.
Локи перегнулся через проход и внимательно посмотрел на сухарь.
— Я подтверждаю, — сказал он. — Руна Феху. Собственность. Идите в Стамбул, господа. Там вам выдадут новые сухари.
— В Стамбуле не выдают сухари, — мрачно заметил Фрейр.
— Тогда зерно. Выдадут зерно. Будете считать.
Тюр и Фрейр переглянулись. Сухарь остался у Тюра. Фрейр сделал пометку в своём дневнике — наверное, записал убыток. Спор был окончен. До следующего приёма пищи.
Локи сидит напротив и что-то мастерит из скрепки. Он уже сделал из неё вопросительный знак, теперь разогнул и пытается сделать спираль. Я спросил, зачем. Он сказал: «В Медине я буду паломником. Паломнику нужен амулет. Скрепка сойдёт». Я не понял, шутит он или нет. Скрепка как амулет — это, пожалуй, самая локианская вещь, которую я когда-либо записывал.
— А если стража спросит? — поинтересовался я. — Почему у паломника амулет из скрепки?
— Скажу, что это символ единства. Канцелярия и вера. Очень популярно в одиннадцатом веке.
— В одиннадцатом веке не было канцелярских скрепок.
— Значит, я буду первым. — Он разогнул спираль и начал сгибать заново. — Паломники любят первых. Первый с крестом, первый с мощами, первый со скрепкой. Какая разница? Главное — история.
Я записал. Потом Локи наклонился ко мне и сказал тихо, чтобы не слышали остальные:
— Кстати, о сухарях. У Хель в саквояже — неприкосновенный запас. Но я бы на вашем месте не просил.
— Почему?
— Потому что она ответит. А вам потом записывать её ответ в протокол.
Я подумал — и не стал просить.
Хель сидит отдельно. Она не спит, не читает, не смотрит в иллюминатор. Просто сидит, положив руки на колени. Я хотел спросить, всё ли у неё в порядке, но потом вспомнил, что она не любит вопросов. И промолчал. Она заметила мой взгляд и чуть качнула головой — не отрицательно, а так, словно говорила: я в порядке, просто не сейчас. Иногда молчание — лучший разговор.
За бортом — ночь. Мы вылетели утром, но курс на юго-восток, и солнце быстро скрылось за горами. Я смотрю на часы. Прошло три часа. Впереди — ещё восемь, с посадкой в Баку. В Тегеране мы разойдёмся: Хеймдалль — на Багдад, Локи — на Медину, Тюр и Фрейр — пересядут на борт до Стамбула, мы с Хель — в город, искать чайхану и сельджукские архивы. А пока мы здесь, в железной коробке, и ветер свистит в щелях обшивки.
Где-то там, в Москве, Фригг чертит свои ветры. Один курит трубку у карты. Думают ли они о нас сейчас? Или просто работают? Или Фригг чертит ветры, а Один сказал: «Они долетят», — и заварил свежий чай?
Я записал это. На всякий случай.
Браги, архивист
29 марта 1943 года
Вопрос к читателям: Что бы вы делали, оказавшись в одном самолёте с шестью агентами на 13 часов? Записывали бы, как Браги? Спорили, как Тюр и Фрейр? Или молчали, как Хель?
Сегодня в 18:00 — «Записки Базы: Одиночество вдвоём». Один и Фригг остались на базе. Тихий вечер, виски, карта норманнских ветров. И разговор, которого не должно было случиться.
«Архив ГРУ: Шифр „Вальгалла“» — художественный проект. Все исторические события, даты и действующие лица, упомянутые в материалах, подлинны. Наблюдения агентов, их оперативные доклады, диалоги и аналитические выводы являются художественной реконструкцией, выполненной в рамках ретроспективного допуска.
Отдел «Вальгалла» не претендует на абсолютную точность интерпретаций. Мы работаем с прошлым так же, как с настоящим: собираем факты, строим гипотезы, допускаем ошибки. История — это поле боя. Истина на нём — первый погибший.
#Вальгалла #АрхивГРУ #историяКакДетектив #ЗапискиБазы #Перелёт #Неделя3