— Свекровь пришла с банкой мацони и сказала: "Попробуй, дорогая, сама делала". А через час у Насти начались такие судороги, что муж побледнел и вызвал скорую, н
Настя всегда знала, что свекровь её недолюбливает. Это чувствовалось во всём — в том, как та поджимала губы, когда Настя ставила на стол ужин, как закатывала глаза при разговоре о внуках, как неизменно находила повод для критики. Но чтобы вот так — чтобы открыто, при всех, с улыбкой на лице — этого Настя не ожидала даже от неё.
Всё началось в обычный воскресный вечер.
Свекровь — Галина Петровна, женщина под шестьдесят с идеальной укладкой и острым взглядом — заглянула без звонка. Это было в её стиле: она считала, что имеет право входить в дом сына когда вздумается.
— Настенька, здравствуй, — пропела она, снимая туфли в прихожей. — Я тут тебе гостинчик принесла. Сама делала, по старинному семейному рецепту.
Она протянула банку. Обычная стеклянная банка, обёрнутая в чистое полотенце. Внутри — густая белая масса, пахнущая кислым молоком.
— Мацони, — пояснила свекровь, заметив Настино замешательство. — Грузинский йогурт. Очень полезно для желудка. У тебя, я слышала, проблемы с пищеварением?
Настя нахмурилась. Она не жаловалась свекрови на здоровье. Никогда. Но промолчала — не хотела скандала.
— Спасибо, Галина Петровна, — вежливо сказала она. — Поставлю в холодильник.
— Нет-нет, — свекровь всплеснула руками. — Его свежим надо есть! Через час он уже не тот. Давай, попробуй сейчас. Я специально для тебя старалась.
Настя посмотрела на банку. Мацони выглядел обычно — как любой домашний йогурт. Ничего подозрительного. И всё же что-то внутри кольнуло.
— Я не очень голодна, — попыталась отказаться она.
— Ну что ты, Настенька! — голос свекрови стал настойчивее. — Я три часа на ногах стояла, сквашивала. Неужели не попробуешь? Или ты думаешь, я тебе отравоеды что-то принесла?
Последняя фраза была сказана с такой наигранной обидой, что Настя почувствовала себя неловко. Рядом на кухне стоял муж, Сергей, и смотрел на них с лёгким раздражением.
— Мам, ну зачем ты давишь? — сказал он. — Не хочет человек — не ешь.
— Я не давлю, я забочусь! — Галина Петровна всплеснула руками. — Ты посмотри на неё — бледная, худая, круги под глазами. Ей витамины нужны, а она нос воротит.
Сергей вздохнул и перевёл взгляд на Настю.
— Насть, попробуй, если мама так старалась, — сказал он примирительно. — Один раз не умрёшь.
Настя посмотрела на мужа, на свекровь с её банкой, и поняла: если сейчас не попробует, скандала не избежать. Галина Петровна обидится, уйдёт, потом будет звонить каждый день и жаловаться родственникам, что невестка её не уважает.
— Хорошо, — сказала Настя. — Дайте ложку.
Она зачерпнула немного мацони. Вкус был кисловатым, чуть горчил на послевкусии, но в целом — съедобно. Настя проглотила и улыбнулась:
— Вкусно. Спасибо.
Свекровь расплылась в улыбке:
— Ну вот, а ты боялась. Ешь, ешь, я тебе ещё принесу.
Настя доела ложку, поставила банку в холодильник. Галина Петровна ещё посидела полчаса, попила чай, обсудила новости и ушла, довольная собой.
А через час началось то, что Настя запомнила на всю жизнь.
Сначала просто закружилась голова. Настя сидела на диване, смотрела телевизор, и вдруг комната поплыла перед глазами. Она зажмурилась, потрясла головой — не помогло.
Потом накатила тошнота. Резко, волной, так что Настя едва успела добежать до ванной. Её вырвало — жёлчью, с кислым привкусом мацони.
— Серёжа! — крикнула она, стоя на коленях перед унитазом. — Серёжа, мне плохо!
Муж прибежал через минуту. Увидел её — бледную, дрожащую, в холодном поту — и побледнел сам.
— Настя, что с тобой? Что случилось?
— Не знаю… — прошептала она. — Живот скрутило… Спазмами… Дышать тяжело…
Он помог ей подняться, довёл до кровати. Настя легла, но легче не стало. Наоборот — судороги усилились. Она согнулась пополам, сжимая живот руками, чувствуя, как внутри всё сводит дикой болью.
— Скорую! — выкрикнула она. — Вызывай скорую!
Сергей схватил телефон, набрал 103. Пока говорил с диспетчером, его голос дрожал.
— Приезжайте быстрее, — повторял он. — Жене очень плохо. Судороги, рвота, живот болит. Пожалуйста, быстрее.
Врачи приехали через двадцать минут. Всё это время Настя металась на кровати, стискивая зубы, чтобы не закричать. Боль была невыносимой — казалось, кто-то скручивает внутренности в тугой узел.
В больнице её сразу забрали в реанимацию. Ставили капельницы, делали анализы, измеряли давление. Настя лежала на каталке, глядя в белый потолок, и чувствовала, как силы уходят вместе с болью.
Врачи хмурились, переглядывались, шептались.
— Что с ней? — спросил Сергей, врываясь в палату, когда его наконец пустили. — Что случилось?
Главный врач — пожилой мужчина с усталыми глазами — покачал головой:
— Мы пока не знаем точно. Похоже на пищевое отравление. Но токсины какие-то странные. Нестандартные. Анализы показывают высокий уровень алкалоидов.
— Каких алкалоидов? — не понял Сергей.
— Растительных ядов, — коротко ответил врач. — Скажите, ваша жена сегодня что-то ела необычное?
Сергей замер. Посмотрел на Настю. Та, бледная как полотно, лежала с закрытыми глазами.
— Да, — медленно сказал он. — Она ела мацони. Домашний йогурт. Моя мама принесла.
Врач нахмурился:
— Мацони? Из какого молока? Где брали?
— Не знаю. Надо у мамы спросить.
— Спросите. И привезите остатки. Нам нужно точно знать, что она съела.
Сергей вышел из палаты и набрал номер матери. Трубку долго не брали. Потом — сонный голос:
— Серёжа? Ты чего так поздно?
— Мам, что ты положила в мацони? — спросил он, едва сдерживаясь. — Настя в реанимации. Врачи говорят — отравление.
Пауза. Потом — удивлённое:
— В реанимации? Господи, боже мой… А что случилось? Я же обычный мацони делала, как всегда.
— Мам, я серьёзно. Какие травы ты туда добавила? Врачи говорят про алкалоиды.
— Никаких трав, — голос матери звучал обиженно. — Молоко, закваска, чуть-чуть соли. Я что, дура, травить её?
— Тогда почему ей плохо?
— Не знаю. Может, у неё аллергия? Или она ещё что-то ела? Ты проверь холодильник. Может, просрочка какая.
Сергей выдохнул. В словах матери была логика. Настя могла съесть что-то ещё. Она любила экспериментировать с продуктами — покупала всякие фермерские сыры, копчёности, соленья. Может, в этот раз попалось что-то несвежее?
Но внутри у него занозой сидело сомнение.
Он вернулся в палату. Настя открыла глаза.
— Что сказала твоя мама? — спросила она слабым голосом.
— Говорит, ничего не добавляла. Обычный мацони.
Настя закрыла глаза. Помолчала.
— Серёжа, — сказала она вдруг. — Я не хочу тебя пугать. Но я вспомнила кое-что.
— Что?
— Твоя мама, когда отдавала мне банку, сказала: "Ешь, ешь, это тебе очень поможет". Она улыбалась, но глаза у неё были… странные. Холодные. Я тогда не придала значения, а сейчас думаю.
Сергей нахмурился:
— Насть, ты серьёзно думаешь, что мама могла тебя отравить?
— Я не знаю, что думать, — прошептала Настя. — Но я знаю одно: она меня ненавидит. Всегда ненавидела. И не скрывала этого.
Она замолчала, отвернулась к стене. Сергей сидел рядом, сжимая её руку, и чувствовал, как внутри поднимается холодная волна страха.
На следующее утро он поехал к матери.
Галина Петровна встретила его на пороге — в халате, с чашкой кофе, с невозмутимым видом.
— Заходи, — сказала она буднично. — Настя как?
— В больнице, мам. В реанимации. — Сергей прошёл на кухню, сел за стол. — Мне нужно, чтобы ты отдала остатки мацони. Врачи хотят проверить.
— Я всё выбросила, — пожала плечами свекровь. — Думала, испортился, раз Насте плохо стало.
— Выбросила? — Сергей почувствовал, как в груди закипает гнев. — Мам, ты серьёзно? Ты выбросила улику?
— Какую улику? — Галина Петровна всплеснула руками. — Ты что, в детектив играешь? Я просто выбросила прокисший йогурт. Что в этом такого?
— А то, что Настя могла умереть! — выкрикнул Сергей. — Врачи говорят — сильное отравление. Если бы не приехали вовремя, могли не спасти!
Свекровь побледнела. Но не от страха — от обиды.
— Ты обвиняешь меня? — спросила она тихо. — Родную мать? Я всю жизнь тебе посвятила, а ты теперь думаешь, что я способна отравить твою жену?
Сергей молчал. Смотрел на неё — на эту женщину, которая вырастила его, которая всегда была рядом, которая, как ему казалось, желала только добра. И не знал, что думать.
— Мам, я не обвиняю, — сказал он наконец. — Я просто хочу понять. Почему Насте стало плохо именно после твоего мацони?
— Случайность, — твёрдо ответила Галина Петровна. — Совпадение. Мало ли что она ещё ела? Она же вечно тащит в дом всякую дрянь.
Сергей вздохнул. Встал.
— Ладно. Я поеду в больницу. Если что-то вспомнишь — позвони.
Он уже вышел в прихожую, когда мать окликнула его:
— Серёжа! — голос у неё был мягкий, почти ласковый. — Я люблю тебя. И желаю только счастья. Ты веришь мне?
Сергей обернулся. Посмотрел ей в глаза. И не увидел там ничего, кроме материнской любви.
— Верю, мам, — сказал он. И вышел.
В больнице Насте стало лучше. Яд вывели из организма, боль утихла. Она лежала в палате, бледная, но живая.
— Врачи сказали, что если бы ещё час — могли не успеть, — тихо сказала она, когда Сергей сел рядом. — Твоя мама знала, что делает.
— Насть, не надо, — попросил он. — У неё нет мотива. Зачем ей травить тебя?
— Затем, чтобы ты остался с ней, — ответила Настя. — Ты единственный сын. Она всегда ревновала тебя ко мне. А теперь, когда мы заговорили о детях, она поняла, что я стану частью вашей семьи навсегда. И решила избавиться от меня.
Сергей молчал. В голове не укладывалось. Мать — отравительница? Невозможно.
— Я найду доказательства, — сказал он наконец. — Если она виновата — она ответит.
— А если нет? — спросила Настя. — Если ты ничего не найдёшь?
— Тогда… — он замолчал. — Тогда я не знаю.
Прошёл месяц. Настя выписалась из больницы, но полностью не восстановилась. Слабость, тошнота, головокружения — последствия отравления давали о себе знать. Она ходила к врачам, пила витамины, но организм отказывался приходить в норму.
Свекровь вела себя как ни в чём не бывало. Звонила каждый день, справлялась о здоровье, предлагала помощь. Настя отвечала сухо, но вежливо. Сергей разрывался между ними.
А потом случилось то, что перевернуло всё.
Настя нашла дневник свекрови.
Это произошло случайно. Она приехала к Галине Петровне — та попросила помочь с перестановкой мебели. Пока они двигали шкаф, из него выпала старая тетрадь в кожаном переплёте. Настя подняла её, раскрыла — и замерла.
Это был дневник. Не простой, а с рецептами. Но не кулинарными.
На первой же странице — корявым почерком: «Настойка из аконита. Смертельная доза — 20 капель. Симптомы: тошнота, судороги, остановка дыхания. Противоядие — атропин».
Настя похолодела. Перелистнула. «Белена чёрная. Вызывает галлюцинации и паралич. Использовать с осторожностью».
И дальше — страница за страницей. Рецепты ядов. Дозировки. Способы применения. И пометки: «Проверено на мышах — действует через час», «Добавить в молоко — не чувствуется».
Руки у Насти задрожали. Она сунула тетрадь в сумку и вышла из комнаты, стараясь не встречаться взглядом со свекровью.
Вечером она показала дневник Сергею.
— Это её почерк? — спросила она, положив тетрадь на стол.
Сергей долго листал. Лицо его становилось всё мрачнее.
— Да, — сказал он наконец. — Её.
— Значит, она знала, что делает.
Сергей молчал. Потом закрыл тетрадь и посмотрел на Настю.
— Я поговорю с ней. Завтра.
— Нет, — твёрдо сказала Настя. — Мы пойдём вместе. И вызовем полицию.
— Полицию? — Сергей побледнел. — Насть, это же моя мать…
— Которая пыталась меня убить, — перебила Настя. — Ты понимаешь? Если бы не врачи — меня бы не было. А она сидит дома и пьёт чай.
Сергей закрыл глаза. Взял её руку.
— Ты права, — сказал он тихо. — Прости меня. Я должен был поверить тебе с самого начала.
Они приехали к Галине Петровне на следующее утро. Свекровь открыла дверь, увидела их лица — и всё поняла.
— Заходите, — сказала она спокойно. — Я ждала.
Они прошли на кухню. Галина Петровна села за стол, сложила руки перед собой.
— Ты нашла дневник, — сказала она, глядя на Настю. — Я знала, что рано или поздно это случится.
— Зачем ты это сделала? — спросил Сергей. Голос у него дрожал. — Зачем ты хотела убить Настю?
Свекровь посмотрела на него. В её глазах не было раскаяния — только усталость.
— Потому что она забирала тебя у меня, — сказала она. — Ты был моим смыслом жизни. А когда появилась она — ты перестал нуждаться во мне. Я стала лишней.
— Мам, это не так…
— Так, — перебила она. — Я видела, как ты смотришь на неё. Как будто я перестала существовать. А я не могла этого вынести.
Настя молчала. Смотрела на свекровь и чувствовала не злость — жалость.
— Ты могла просто поговорить, — сказала она тихо. — Сказать, что тебе больно. Мы могли найти выход.
— Какой выход? — горько усмехнулась Галина Петровна. — Ты бы ушла? Нет. Ты бы осталась. И я бы осталась одна.
Она замолчала. Потом встала, подошла к шкафу, достала тот самый дневник и протянула Сергею.
— Забирай. Делай что хочешь. Я заслужила.
Сергей взял тетрадь. Посмотрел на мать, на Настю. И принял решение.
— Мы не пойдём в полицию, — сказал он. — Но ты, мама, поедешь к психологу. И больше никогда не приблизишься к Насте без моего разрешения.
Галина Петровна кивнула. Настя тоже молчала.
Они вышли из дома. На улице светило солнце. Настя взяла Сергея за руку.
— Ты уверен, что правильно поступил? — спросила она.
— Нет, — честно ответил он. — Но я не хочу терять ни одну из вас. И если есть шанс всё исправить — я попробую.
Настя вздохнула. Посмотрела на небо, на облака, на мужа, стоящего рядом.
— Ладно, — сказала она. — Будем пробовать.
Они сели в машину и уехали. А в окне дома стояла Галина Петровна и смотрела им вслед. В руках она сжимала пустую банку из-под мацони.
И впервые за долгое время — плакала.