«Хочешь — покажу бумагу, писанную его собственной рукой?»
Я двадцать лет проработала там, где дурные вести говорят ровным голосом, и научилась не отвечать сразу на вопрос, после которого ничего уже не будет как прежде. Поэтому я молчала. А княгиня Ярина Студенецкая сидела напротив — прямая, как вынутый из ножен клинок, — и от неё тянуло таким холодом, что я поймала себя на старой привычке: проверить, не синеют ли у неё губы. Губы были живые. Холод шёл откуда-то изнутри неё, ровный и нечеловеческий, будто в натопленной комнате приоткрыли дверь в погреб.
— Я не торгуюсь по ночам, — сказала я наконец. Голос вышел спокойный. Спасибо двадцати годам. — И не верю бумагам, которые суют в руки в темноте.
— Умно. — Она чуть склонила голову, и это было почти одобрение. — Любую печать можно подделать. Почерк труднее, но тоже можно. В темноте ты назовёшь меня лгуньей — и будешь права.
Она поднялась, и холод качнулся вместе с ней.
— Потому я не дам тебе повода. Завтра бал. Найди меня сама, когда устанешь улыбаться. Я вложу тебе в руки его руку, и ты прочтёшь сама — при свечах, не во сне. А после решай, кого ты целуешь по ночам: мужа или того, кто выписал тебя, как выписывают коня с дальнего торга.
Она пошла к двери. У самого порога обернулась — без злорадства, буднично, как говорят о погоде:
— Там одно слово, девочка. «Добыть». Он написал про тебя — «добыть». Подумай об этом, пока будешь танцевать.
Дверь затворилась беззвучно. И только когда иней на сердце начал оттаивать — медленно, как отходит отмороженная рука, — я поняла, что всё это время не дышала.
Бал в Светлояре готовили три дня, и за эти три дня я успела возненавидеть слово «маскарад».
В моём мире я умела накладывать швы, читать снимки и сообщать родне, что мы сделали всё возможное, не дрогнув лицом. Оказалось — отличная школа для здешнего бала. Тут тоже все улыбались, лгали и делали вид, что не замечают крови. Только маски здесь надевали в открытую, из шёлка да серебра. И это было почти честно.
Грановитую палату убрали так, что глазам становилось больно: беломраморные стены в золочёной резьбе, лазоревые стяги до самого купола, тысяча свечей. Золото по тёмной лазори.
Я смотрела на эти цвета и не сразу поняла, отчего по спине прошёл холодок — не Яринин, свой. Где-то я их уже видела. Не здесь, не на празднике. И не к добру. Я отогнала мысль. Не сегодня. Сегодня и без призраков хватало забот.
Збыслава держава разглядывала, как разглядывают редкого зверя за решёткой: с опаской и нездоровым любопытством. Шёпот шёл за нами, как сквозняк по полу.
— …тот самый, червенский… сказывают, по ночам-то…
— …а княгиня — последняя Воронецкая, кровь древняя, для Стола нужная…
— …крепка ли на нём цепь — вот в чём вопрос…
Збыслав шёл сквозь это, не поведя бровью, в чёрном с серебром — единственное тёмное пятно среди золочёной толпы. Но я стояла близко и видела то, чего не видели они: как на скуле у него подрагивает желвак. Зверя держать на людях было тяжело. А здесь на него смотрели все разом.
Воевода Драгомир нашёл нас сам. Тёплый, радушный, с чашей в руке — славный дядька, да и только.
— Князь. Княгиня. — Поклон вышел ровно таким, каким кланяются тем, кого уже сочли своим имуществом. Взгляд его на миг задержался на седой пряди у моего виска — той, что осталась мне платой за Грань, — задержался чуть дольше приличного. — Веселитесь. Держава рада видеть вас. Так близко.
За мягкостью снова звякнул металл. Он знал обо мне больше, чем положено знать чужому человеку, — и не давал себе труда это скрывать.
У дальней стены, среди раззолоченной светлоярской стражи, торчал Гридя — в чужом нарядном кафтане, тесном в плечах, с лицом великомученика. Поймал мой взгляд, скривился: мол, лучше уж десять Радимиров, чем этот кафтан. Я едва не рассмеялась вслух. Своя стая. Маленькая, в неудобном кафтане, перевязанная под рубахой, — но своя.
А под рёбрами всё это время сидело одно слово, как заноза. Добыть.
Я смотрела на мужа — на человека, который полгода назад на стылом полу поднял меня, обгоревшую, не как оружие, а как живую, — и не могла сложить его с этим словом. Не складывалось. А бумага, по словам Ярины, складывалась.
Музыка переменилась — медленная, тягучая, под такую танцуют парами. Збыслав повернулся ко мне и подал руку. На людях это значило одно: смотрите, мы заодно, червенский волк и его княгиня. Политика. Я знала.
И всё равно, когда его ладонь легла мне на спину, всё на миг стало простым.
Танцевать здешнее мы не умели — оба. Двигались скованно, считая шаги, и оттого держались друг за друга крепче, чем велел обычай. Сквозь прорези маски его светлые глаза смотрели только на меня. Та самая нить под рёбрами потянула навстречу — тихо, неотвратимо, как тянет иглу к северу. Я не стала ей мешать.
— Дыши, — сказал он одними губами. Как тогда, в первый день. — Здесь все притворяются. Мы тоже умеем.
— А мы — притворяемся? — вырвалось прежде, чем я успела прикусить язык.
Он чуть сбился с шага. Посмотрел так, будто я спросила что-то важное и он не вдруг нашёл, чем ответить.
— Нет, — сказал просто. — Мы — нет.
И вот это было хуже всего. Потому что я ему поверила. Всем телом, всей этой проклятой нитью — поверила. А в рукаве у холодной северной княгини лежало слово «добыть», писанное его рукой, и я уже знала, что не усну, пока не прочту.
Я нашла Ярину сама. Когда устала улыбаться — ровно как она и сказала.
Она ждала в нише за колоннами, где свечей было меньше, а её холод был как дома. Молча достала из рукава свёрнутый лист — старый, обтёртый по краям до мягкости, не вчерашний. Вложила мне в ладонь, как кладут нож.
Я развернула.
Почерк узнала сразу — резкий, прямой, без завитушек, с тем же тяжёлым нажимом, каким он подписывал грамоты при мне. Чернила выцвели. Писано было давно. Задолго до капища. Задолго до меня.
«Воронецкую кровь — добыть. Девку — взять под любым предлогом, хоть браком. Грань на южной меже важнее её согласия».
Пол ушёл из-под ног — тихо, без звука, как уходит лёд за миг до того, как треснуть.
Он искал меня. С самого начала. Не встретил — выискал, как выискивают нужную вещь. «Под любым предлогом». «Хоть браком».
И самым страшным было не это.
Самым страшным было то, что час назад, под музыку, с его ладонью у меня на спине, я успела поверить, будто меня любят.
📖 Все главы цикла: «Кровь и Грань»
Подпишитесь, чтобы не пропустить продолжение — новые главы выходят каждый день.