Клубника умирала. Я видела это каждое утро – выходила на крыльцо, опиралась на перила и смотрела, как сохнут листья на грядке, которая раньше давала по четыре ведра за сезон. Усы чернели, розетки подгнивали. Даже сорняки перестали расти между кустами – земля стянулась до трещин, как старая кожа на костяшках пальцев.
Раньше я бы присела на корточки, проверила каждый корень, подрыхлила, пролила тёплой водой. Но колени в мае отказали – не разом, а медленно, по чуть-чуть, как отказывает старый водопровод. Сначала хрустят. Потом ноют. Потом перестают гнуться так, как нужно для грядки. Восемьдесят лет. Не возраст для клубники.
Я постояла на крыльце, держась за перила. Утро было тёплое, безветренное. Пахло полынью с пустыря за забором и нагретыми досками. Соседский петух орал второй час – без перерыва, без смысла. Раньше от этого крика начинался мой день: встала, оделась, пошла к грядкам. Теперь от него начиналась только тишина.
Дом тоже устал вместе со мной. С северной стороны бревно просело, и угол завалился – два пальца от отвеса, я мерила шнуром осенью. Степан бы вывесил домкратом, подложил венец, выровнял за день. Но Степана не было уже восемнадцать лет. Веранда кренилась вправо, половицы пружинили под шагом, и каждый раз, когда я шла к двери, думала: сегодня провалюсь или в следующий раз?
Зашла на кухню. Поставила чайник. На второй полке стояла белая эмалированная кружка без рисунка – я пила из неё чай каждый день. Чай отдавал металлом, но другие кружки побились. А та, с синими васильками по ободку, которую Степан подарил на десятую годовщину свадьбы, давно уехала из этого дома. Тридцать два года назад уехала. С шестилетней девочкой, которая уносила в ней клубнику.
Я налила кипяток, бросила пакетик, села к окну. За стеклом – участок. Шесть соток. Три грядки клубники вдоль южного забора, две грядки моркови, одна – укропа. Яблоня, которую Степан посадил в семьдесят третьем. Забор, который покосился настолько, что в двух местах держался только на проволоке.
Телефон на подоконнике завибрировал. Эдуард.
– Тётя Лида, добрый день.
– Здравствуй.
– Я по делу. Скворцов готов приехать в среду, посмотреть дом. Помните, я говорил про него? Ему участки нужны под застройку.
Я молчала. Скворцов, Петров, Семёнов – Эдуард каждый месяц находил нового покупателя. И каждый месяц звонил с этим голосом – терпеливым, ровным, как у врача, который в третий раз объясняет: лечиться всё-таки придётся.
– Тётя Лида?
– Слышу.
– Вам же тяжело одной. Зимой на крыльце упали, помните? Я два часа ехал по гололёду. А если бы перелом?
– Не перелом. Синяк.
– В этот раз синяк. А в следующий?
В трубке шумела стройка – он всегда звонил с объекта, где управлял ремонтными бригадами. Я слышала гул бетономешалки, чей-то крик, звон металла.
Эдуард – сын моей младшей сестры Нади. Надя умерла шесть лет назад. Он остался единственным родственником. Не плохой человек. Просто считал, что старый дом без хозяина – мёртвый капитал. И что тётке на девятом десятке место не в бревенчатом срубе с печным отоплением, а в городской квартире рядом с поликлиникой и лифтом.
– Я подумаю, – сказала я.
– Вы каждый раз так говорите.
– Значит, думаю долго.
– Тётя Лида, я серьёзно. Скворцов предлагает нормальные деньги. Хватит на однокомнатную в районном центре. Горячая вода, батареи, аптека через дорогу. А здесь – что? Печка дымит, крыша течёт, до ближайшего фельдшера семь километров.
– Шесть.
– Шесть. Разница.
Он замолчал. Ждал, что я соглашусь.
– В среду, – повторил он. – Только посмотреть. Ни к чему не обязывает.
Я положила трубку. Допила чай. Вымыла кружку, поставила на полку. Рядом с пустым местом, где когда-то стояла другая.
Вышла на крыльцо. Июньское солнце грело затылок. Тридцать два года назад, в такой же июньский полдень, я впервые увидела девочку на заборе.
***
Лето девяносто четвёртого было жарким и сухим. Дожди закончились в мае, к середине июня земля потрескалась. Я работала агрономом в тепличном комплексе – помидоры, огурцы, зелень для района. Двадцать лет на одном месте. Зарплату задерживали уже третий месяц, но теплицы ещё держались, и я ходила каждый день – проверять полив, регулировать температуру, записывать данные в журнал. Привычка. Без привычки в те годы можно было сойти с ума.
Мне было сорок восемь. Степан работал слесарем на водоканале. Детей у нас не было. Об этом я не рассказываю, но расскажу сейчас, потому что без этого история не имеет смысла.
В семьдесят пятом, через пять лет после свадьбы, я потеряла ребёнка. Мальчик. Пятый месяц. Степан молчал трое суток. Потом обнял и сказал: «Проживём». Мы прожили. Тридцать три года вместе. Но детей не получилось – врачи говорили, что организм не готов, потом говорили, что поздно. Я перестала спрашивать.
Клубнику выращивала дома, на своём участке. Ремонтантная, крупная, три длинные грядки вдоль южного забора. Соседки приходили за розетками – я раздавала. Мне нравилось, когда что-то, выращенное моими руками, приживалось на чужой земле. Как будто часть меня продолжалась в другом месте.
Девочку я заметила в субботу. Она сидела на нашем заборе – верхом, как на лошади, тонкие ноги в грязных сандалиях болтались по обе стороны. Светлые волосы спутались в колтун на затылке. Платье было велико на два размера – сползало с плеча, открывая худую ключицу. Она смотрела на мои грядки, и в этом взгляде было что-то такое, от чего я остановилась.
– Ты чья? – спросила я.
Пожала плечами. Заправила волосы за левое ухо – быстрым движением, как убирают то, что мешает видеть.
– Откуда пришла?
Махнула рукой в сторону конца улицы. Там, через три участка, полгода назад поселилась Любовь Каретникова. О ней говорили тихо: пьёт, одна с ребёнком, бывший муж уехал и не вернулся. Откуда переехала – никто толком не знал.
Я зашла в дом. Достала с полки кружку – эмалированную, с синими васильками по ободку. Степан подарил на годовщину: пришёл с работы, протянул и сказал: «Тебе. Увидел – цветы, как на поле за дачей». Нелепый подарок, но я любила эту кружку за рисунок. Василёк к васильку, ровный ряд, как посадка.
Набрала клубники. Крупной, тёплой от солнца. Полную кружку.
– На, – сказала девочке. – Ешь.
Она взяла кружку обеими руками. Посмотрела на ягоды. Потом подняла глаза – проверяла, не шучу ли. Я кивнула.
Ела медленно. Брала по одной, прижимала к нижней губе, откусывала кончик. Сок стекал по подбородку. Она не вытирала.
– Как тебя зовут?
– Кристина.
– А меня – тётя Лида. Будешь ещё – приходи.
На следующий день она пришла. И через день. И через два. Каждое утро садилась на забор и ждала. Молча. Терпеливо. Как ждут дети, которые привыкли, что ожидание – часть жизни.
Иногда я выносила клубнику сразу. Иногда говорила:
– Хочешь сама собрать?
И она спрыгивала с забора, шла за мной к грядкам. Я показывала: вот этот куст готов, видишь – ягода красная до самого кончика, даже снизу. А этот – нет, бочок белый, значит, рано. Подожди день.
Кристина слушала и кивала. Через неделю я научила её различать усы и розетки. Ус – это побег, который даёт новый кустик. Розетка – тот самый кустик. Если ус плотный, упругий – хороший, розетка приживётся. Если мягкий и тонкий – оборви, не жалей, дай сил материнскому кусту.
– А как понять – хороший? – спросила она.
– Потрогай.
Она потрогала. Пальцами – маленькими, тонкими, перепачканными землёй. Серьёзно, осторожно, как трогают что-то живое.
– Этот – плотный.
– Правильно. Оставляй.
Через две недели научила мульчировать – класть солому под кусты, чтобы ягоды не гнили от влажной земли. Она работала молча, сосредоточенно, с той серьёзностью, которая бывает у детей, когда им впервые доверяют настоящее дело. Однажды спросила:
– Тётя Лида, а зачем камни вокруг грядки?
– Камни держат тепло. Днём нагреваются, ночью отдают. Корням теплее.
– И красиво.
– И красиво, – согласилась я.
К середине лета Кристина приходила к девяти и уходила после обеда. Я стала готовить на двоих. Каша утром. Суп днём – с вермишелью, с картошкой, с тем, что было. Она ела тихо, быстро, благодарно. Я мыла ей руки, расчёсывала волосы, заплетала косу, если путались. Она стояла и не шевелилась – терпеливо, с закрытыми глазами, как котёнок под рукой.
В конце июня она пришла с синяком на предплечье – круглым, размером с пятирублёвую монету.
– Откуда? – спросила я.
– Ударилась.
– Обо что?
Молчание.
– Кристина.
– Мама уронила кастрюлю. Я рядом стояла.
Я не стала спрашивать дальше. Намазала мазью, обмотала бинтом. Руки тряслись – от злости, не от старости. Мне было сорок восемь. Я была сильная. Но что я могла?
В середине лета Кристина спросила:
– Тётя Лида, а эта кружка – ваша? С цветочками?
– Моя.
– Красивая. Васильки, да?
– Васильки.
– У нас дома нет красивых кружек. Только одна, треснутая.
Я сняла кружку с полки. Посмотрела на васильки – ровный ряд, как посадка.
– Забирай. Будешь дома клубнику из неё есть.
Она прижала кружку к груди обеими руками. Крепко. Как держат то, что боятся потерять.
В конце июля пришла Люба. Я пропалывала морковь, Кристина рядом – поливала клубнику из маленькой лейки. Калитка хлопнула. Люба стояла в проёме – бледная, в мятой футболке, отёкшие пальцы на перекладине калитки.
– Ты чего мою дочь тут каждый день держишь?
– Она сама приходит, Люба. Я не держу.
– Сама? Ей шесть лет! Ты её приманиваешь, клубникой своей!
– Сядь. Поговорим нормально. Чаю налью.
– Чего разговаривать? У тебя своих нету – вот и лезешь к чужим!
Тишина. Я слышала, как Кристина за моей спиной перестала поливать. Лейка замерла.
У тебя своих нету. Люба не знала, куда попала этими словами. Или знала. Иногда в маленьком городе все знают всё.
– Кристина, – сказала я. – Иди к маме.
– Тётя Лида...
– Иди.
Она поставила лейку. Медленно, аккуратно, как я учила – не бросай инструмент, ставь на место. Потом пошла к калитке. Не оглянулась.
Люба увела её за руку. У забора обернулась:
– Ещё раз увижу – заявление на тебя напишу. За чужих детей у нас статья.
Лейка лежала на боку. Вода текла по грядке, впитывалась в сухую землю.
Через три дня я пошла в районную администрацию. Отдел по делам несовершеннолетних – одна комната на третьем этаже, без кондиционера, с мухой на потолке. Две женщины за столами, папки на каждой поверхности. Я объяснила: девочка шести лет, мать пьёт, ребёнок голодный, приходит к соседям, на руке синяк.
– Напишите заявление, – сказала женщина в очках. – Мы проверим.
– Когда проверите?
– Когда сможем. У нас таких обращений тридцать с лишним в очереди. Понимаете, какой год на дворе?
Я понимала. Девяносто четвёртый. Зарплаты задерживали, школы разваливались, больницы работали через раз. Кто станет проверять одну пьющую мать в маленьком городе, когда таких по стране – сотни тысяч?
Написала заявление. Ждала неделю. Две. Три. Никто не пришёл.
Кристина перестала приходить. Я видела её иногда – на улице, у магазина. Она отводила глаза. Я не подходила. Говорила себе: она не моя. Не моя дочь, не моё дело, не имею права. Каждый раз эти три слова звучали всё тише и всё больнее.
В конце августа Люба уехала. Собрала вещи в два мешка, посадила Кристину в рейсовый автобус. Соседка через забор сказала: к каким-то родственникам, куда – не знала.
Я узнала вечером. Дошла до их дома – пустой, двери нараспашку, на крыльце размокшая картонная коробка. В кухне на полу – бутылки, тряпки, кислый запах. Кристины не было. Кружки с васильками – тоже. Значит, взяла с собой.
Обратно шла медленно. Клубника отошла. Грядки готовились к осени. Я думала: надо было забрать девочку. Оформить опеку. Бороться. Ходить. Писать. Кричать, если нужно. Но я стояла у калитки и смотрела, как Люба уводит Кристину за руку, и не пошла за ними.
Она не моя. Эти три слова легли камнем и лежали с тех пор.
***
Потом были годы. Много лет, длинных и одинаковых, как борозды на участке. Тепличный комплекс закрыли в двухтысячном – невыгодно стало, землю продали. Я вышла на пенсию. Степана похоронила в ноябре две тысячи восьмого – второй инфаркт, скорая не успела. Дважды переболела пневмонией. Перекопала участок, наверное, восемьсот раз. Кристину не забыла. Но с годами она стала не конкретной девочкой с васильковой кружкой, а чем-то другим. Ощущением. Виной. Как запах земли после первого дождя – был и ушёл, а ты помнишь.
В среду Эдуард привёз Скворцова. Мужчина лет пятидесяти, в чистых ботинках – явно не из тех, кто ходит по огородам. Он прошёлся по участку, пощупал стену дома, присел у фундамента, заглянул под крышу. Покачал головой.
– Дом – под снос. А участок интересный. Шесть соток, коммуникации близко. Я бы рассмотрел.
Они говорили при мне, как будто я – часть постройки. Стена, которую надо разобрать.
Эдуард подождал, пока Скворцов уехал. Снял кепку – полоса загара на лбу проступила отчётливо, ровная, как проведённая линейкой. Он снимал кепку только в помещении, и каждый раз выглядел чуть моложе без неё. Сел на ступеньку веранды.
– Тётя Лида.
– Слушаю.
– Он предлагает нормальную цену. Хватит на маленькую квартиру в районном центре. Лифт, батареи, горячая вода.
– Ты уже говорил.
– Потому что ничего не меняется. Вам восемьдесят через три недели. Дом разваливается. Зимой печка дымит так, что утром вся кухня в саже. Водопровод рвётся каждую весну. Крыша...
– Течёт в двух местах. Я знаю.
– В двух местах! И я ничего не могу починить, потому что живу в ста двадцати километрах отсюда и работаю шесть дней в неделю!
Он замолчал. Потёр лоб – там, где загар переходил в бледную кожу.
– Я не враг, тётя Лида. Мне не нужен ваш участок. Мне нужно, чтобы вы были в безопасности. Мама перед смертью просила: «Следи за Лидой». Я слежу как могу.
Надя. Моя сестра. Младше на семь лет. Умерла от рака, не дотянув до шестидесяти. Попросила сына – единственное, что успела.
– Я подумаю, – сказала я. И увидела, как он сжал кепку в руках. Не от злости. От бессилия.
Когда он уехал, я вышла в огород. Клубничная грядка стояла сухая и жёлтая. Пять кустов из двенадцати засохли окончательно. Остальные тянулись – листья бледные, вялые, без надежды.
Я встала на колени. Правое колено хрустнуло, левое заныло, но согнулись – оба. Потянула сорняк – жёсткий, с длинным белым корнем. Выдернула. Ещё один. Пальцы работали сами – узловатые, широкие, с коричневатыми пятнами, которые не отмывались уже лет двадцать. Земля под ногтями. Запах мокрого чернозёма. Я прополола грядку за час. Потом долго сидела на земле, не в силах подняться. Ухватилась за столб забора. Встала.
Семь кустов. Семь из двенадцати. Пролила их тёплой водой, подсыпала золу из печки. Если дожди придут в июле – может, три-четыре куста переживут лето. Может.
Вечером сидела на веранде. Солнце уходило за сосны на пустыре. Пахло тёплой пылью и чуть-чуть – клубникой. Наверное, показалось. Не от чего было пахнуть.
Думала: а ведь Эдуард прав. И про печку, и про крышу, и про колени. Дом стоит из упрямства, и я стою из упрямства, и мы оба скоро упадём. А жалко не стен, не участка – жалко грядки. Глупо. Восемьдесят лет, а жалко грядку с клубникой, которая не даёт ягод.
В субботу позвонил незнакомый номер. Я нажала на кнопку – палец соскользнул по экрану, нажала снова.
– Лидия Кирилловна?
Женский голос. Не молодой, не старый. Ровный и чуть напряжённый, как бывает у человека, который долго готовился к разговору.
– Да.
– Вы меня не знаете. То есть – знаете, но давно. Меня зовут Кристина. Кристина Каретникова. Вы кормили меня клубникой. Летом девяносто четвёртого.
Я стояла у окна. За стеклом – забор, грядка, яблоня. Тишина.
– Кристина?
– Да. Тётя Лида, это я.
Я села на стул. Потому что ноги отказали – не так, как колени отказывают от старости, а по-другому, разом.
– Кристина. Девочка. Ты?
– Я. Мне тридцать восемь. Но я – та самая девочка.
– Господи.
Молчание. Я слушала, как она дышит в трубку. Ровно. Ждёт.
– Ты живая, – сказала я. Глупо. Конечно живая. Звонит же. Но нужно было сказать это вслух.
– Живая. Тётя Лида, можно я приеду?
– Можно. Конечно можно. Когда?
– Во вторник. Если вы не против.
– Не против. Ничего. Жду.
Она попрощалась. Положила трубку. Я сидела на стуле и смотрела на белую кружку на полке. Без васильков. Без рисунка. Пустая.
***
Она приехала во вторник. Июль, за двое суток до моего дня рождения. Я ждала у калитки с самого утра и не знала, куда деть руки: то складывала на груди, то опускала, то вытирала о фартук – хотя фартук был чистый и руки тоже.
Такси остановилось у забора. Из него вышла женщина – высокая, тонкая, чуть за тридцать пять. Коротко стриженные ногти без лака – ровные, рабочие. Светлые волосы до плеч. Она заправила прядь за левое ухо – быстрым, точным движением, как убирают то, что мешает видеть.
Я узнала этот жест. Шестилетняя девочка на заборе делала точно так, прежде чем взять ягоду из кружки. Тридцать два года, а руки помнят.
– Тётя Лида.
Не спрашивала. Утверждала. Подошла, остановилась в двух шагах. Смотрела.
– Выросла, – сказала я. И больше ничего не смогла сказать, потому что голос застрял.
Она шагнула ко мне. Я обняла её – не крепко, руки не те. Но обняла. Она пахла дорогой, бензином и чем-то цветочным – не духами, а землёй. Как от человека, который часто бывает в саду.
Мы сидели на веранде. Я заварила чай – в белой кружке, другой не было. Кристина держала свою чашку обеими руками, как в детстве. Пила маленькими глотками.
– Как ты нашла меня? – спросила я.
– Помнила город. И улицу – с берёзами, забор зелёный. И имя – тётя Лида с клубникой. В прошлом году приезжала, спрашивала в администрации. Фамилию вашу не знала, но описала дом и улицу. Нашлась женщина, которая подсказала.
– А раньше?
Она провела пальцем по краю чашки.
– Раньше – долго выбиралась. После отъезда мама совсем спилась. Меня забрали к дядьке, потом – приёмная семья, потом интернат. Школу закончила поздно. Институт – заочно, работала одновременно.
– Чем занимаешься?
– Ландшафтная архитектура. Проектирую сады и парки для городов.
Она улыбнулась. Впервые за весь разговор.
– Вы научили меня отличать ус от розетки. Мне было шесть. А потом, в интернате, был палисадник с бархатцами. Воспитательница разрешала мне поливать. Я поливала каждый день. Потом стала пересаживать, подкармливать, рыхлить. Она говорила: «У тебя руки, как у садовника». А я думала: нет. Как у тёти Лиды.
– Запомнила, – сказала я тихо.
– Я всё помню. Каждый день того лета. Кашу по утрам. Суп с вермишелью. Как вы расчёсывали мне волосы и заплетали косу. Как учили: «Не бросай лейку, ставь на место». Как пахла клубника на солнце.
Я молчала. Потому что если бы заговорила – голос бы не выдержал. Налила ей ещё чаю. Тут же налила и себе – руки тряслись, чайник звякнул о кружку.
– Тётя Лида, – сказала Кристина. – Я приехала не просто так.
Я ждала.
– Мне сказали, вам предлагают продать дом. Что племянник уговаривает переехать.
– Кто сказал?
– Соседка ваша. Прошлой осенью, когда я приезжала и расспрашивала.
Конечно. В маленьком городе все всё знают.
– Я хочу вам показать кое-что. Завтра утром. Нужно проехать пару часов.
На следующий день мы поехали на её машине. Кристина вела спокойно, не торопилась. За окном тянулись поля – жёлтая рожь, зелёная кукуруза, полоса леса на горизонте. Потом сосновый бор. Потом маленький городок – пятиэтажки, клумба с петуниями у перекрёстка, аптека на углу. Через дорогу – санаторий: за забором виднелись высокие сосны и аллея со скамейками.
Мы остановились у дома в тихом дворе. Обычный пятиэтажный, кирпичный, с сиренью у подъезда. Сирень уже отцвела, но кусты были ухоженные – кто-то подрезал ветки, убрал сухие соцветия.
– Второй этаж, – сказала Кристина. – Однокомнатная. Балкон на юг.
Мы поднялись по лестнице. Кристина открыла дверь ключом. Квартира была небольшая – кухня, комната, коридор. Свежий ремонт: белые стены, светлый пол, чистые окна. Пусто. Но не холодно – солнце шло с юга, и комната была залита светом.
– Пойдёмте, – сказала Кристина и открыла балконную дверь.
Я вышла на балкон. И остановилась.
Длинный деревянный ящик с землёй – хорошо собранный, с бортиками, на подставке. Четыре куста клубники. Листья тёмно-зелёные, плотные, блестящие. Три красные ягоды на первом кусте. И розетки – молодые, крепкие, с усами.
– Ремонтантная, – сказала Кристина за моей спиной. – Тот же сорт, что был у вас. Нашла через питомник.
Я стояла и молчала. Потрогала лист – упругий, здоровый. Проверила ус – плотный, как надо. Земля в ящике была влажная. Кто-то поливал утром.
– Кристина, – сказала я. – Это что?
– Это ваша квартира. Я оформила документы на ваше имя. С днём рождения, тётя Лида. Послезавтра – но я решила не ждать.
Я не поворачивалась. Стояла спиной к ней и смотрела на кусты. Руки тянулись сами – расправить розетку, подоткнуть мульчу.
– Я не заслужила, – сказала я.
– Тётя Лида.
– Нет. Послушай. Я должна была тогда бороться за тебя. Оформить опеку. Ходить по инстанциям. Писать. Требовать. А я сказала себе: она не моя. И отпустила.
Я обернулась. Кристина стояла в дверном проёме балкона. Свет падал ей на плечо. Она заправила волосы за ухо – тем же движением.
– Тётя Лида. Вы кормили меня каждый день целое лето. Учили работать с землёй. Заплетали косу. Разговаривали. Вы были единственным взрослым, который обращался со мной как с человеком, а не как с обузой. Этого хватило. На интернат, на институт, на всю жизнь.
– Этого мало, – сказала я.
– Этого было достаточно.
Она помолчала.
– А дом ваш – оставьте. Летом приезжайте к грядкам, к огороду. А зимовать – здесь. Тепло, санаторий через дорогу, врачи рядом. Не надо ничего продавать.
Я посмотрела на кусты. На сосны за окном. На южное солнце.
– Эдуарду не понравится, – сказала я.
– Это ваш дом. И ваш участок. Вы решаете.
Я подумала. Впервые за долгие месяцы подумала не о том, что надо, а о том, чего хочу. Хочу сюда – на зиму. И домой – на лето, к грядкам, к яблоне, к запаху полыни с пустыря. Хочу оба места. Хочу – и могу.
– Эдуарду позвоню завтра, – сказала я. – Скажу: дом не продаётся.
Кристина кивнула. Вышла с балкона и вернулась через минуту – с холщовой сумкой. Достала что-то, завёрнутое в кухонное полотенце. Развернула.
Эмалированная кружка. Белая. С синими васильками по ободку. Щербинка у ручки – на том самом месте, где была и раньше. За годы она расширилась, стала заметнее.
– Вы мне её дали, – сказала Кристина. Голос у неё был ровный, только руки чуть подрагивали. – Сказали: «Забирай. Будешь дома клубнику из неё есть». Я возила её с собой. По родственникам, по интернатам, по съёмным квартирам. Везде.
Она поставила кружку на балконный подоконник. Рядом с ящиком.
– Эта кружка была мой дом.
Кристина наклонилась к ящику, осторожно сорвала три ягоды – спелые, красные до самого кончика, без белого бочка – и положила в кружку.
Протянула мне.
Я взяла кружку обеими руками. Она была лёгкая и тёплая от июльского солнца. Васильки выцвели – не синие уже, а серовато-голубые, но не стёрлись. Ни один. Я поднесла ягоду к губам. Откусила – тёплая, сладкая, с тем самым вкусом, который не менялся.
Потом повернула кружку васильками к солнцу, чтобы цветы грелись, и поставила на подоконник новой квартиры – рядом с живыми кустами, рядом с сосновыми верхушками за балконом.
Кружка стояла ровно. Как будто всегда здесь была.