Начните с 1 части, с начала истории (откроется по клику на синий текст)
В предыдущих частях: после гибели соседки Глафиры, которую полиция поначалу сочла обычным несчастным случаем, я, Аделаида Самсонова, бывший главбух, а ныне вдова и начинающий сыщик, затеяла собственное расследование. Сходила в полицию к колючему майору Стрельцову, который посоветовал мне печь пирожки и не лезть не в своё дело. Узнала, что покойная Глафира тридцать лет держала весь подъезд на крючке шантажа, записывая чужие тайны в зелёную тетрадь, которая исчезла после её смерти. А вечером кто-то подбросил мне под дверь записку с угрозой.
Так вот.
Записку я Стрельцову всё-таки отнесла на следующее же утро. Не потому что испугалась, хотя, врать не буду, коленки у меня подрагивали всю ночь. А потому что записка это улика, а уликам место у следствия, а не в кармане у перепуганной соседки. Так меня воспитала тридцатилетняя бухгалтерская совесть: документ нельзя зажимать, документ подшивают к делу.
Стрельцов взял листок двумя пальцами, прочитал, и я впервые увидела, как с его лица сползает скучающая маска.
«Та-ак,» протянул он и потёр переносицу. «Значит, говорите, нафантазировала с тоски, бухгалтерша. А записочки кто-то фантазирует и под дверь подкидывает. Где взяли?»
«Под своей дверью и взяла. Вчера вечером».
Он повертел листок, посмотрел на просвет, понюхал, я не шучу, понюхал, и спрятал в файлик.
«Так. Слушайте сюда, Ада. Дело я, может, и переоткрою, но не из-за вашей теории, а из-за этой бумажки, потому что угроза это уже статья. Но вы, вы немедленно прекращаете самодеятельность. Никаких опросов соседей, никаких тетрадок, никаких расследований. Если кто-то и правда убил старуху и теперь угрожает вам, то вы для него уже не любопытная дамочка, а проблема, которую решают так же, как решили Глафиру. Дошло?»
«Дошло,» кивнула я кротко.
И, конечно, соврала. Потому что когда тебе пятьдесят четыре, ты два года как похоронила мужа, дети разъехались, а жизнь катилась к дивану и телевизору, и тут вдруг настоящая тайна, настоящий азарт, настоящее дело, остановиться невозможно. Я будто проснулась после долгого сна. Меня, простите за откровенность, давно так не будоражило. Со времён молодости, пожалуй.
Стрельцов, между прочим, проводил меня до двери и буркнул вслед, не глядя:
«Дверь хоть на цепочку запирайте. И если что услышите ночью, сразу мне звоните, не геройствуйте». Сунул мне бумажку со своим личным номером.
«А что, у вас принято раздавать личные номера всем подозреваемым в надуманных делах?» не удержалась я.
Он посмотрел на меня поверх очков, и в уголках его глаз собрались морщинки, будто он с трудом сдерживал улыбку.
«Не всем. Только особо упрямым. Чтоб было кому позвонить, когда вы доиграетесь».
И я, грешным делом, поймала себя на том, что мне это приятно. Не номер, а то, что колючий майор за меня переживает. Вот ведь дура старая, отчитала я себя по дороге домой, тут убийство, а ты, как девчонка, краснеешь от внимания мужчины. А внутри что-то тёплое всё равно тлело, как уголёк под золой. Два года я после Бори жила как замороженная. А тут вдруг оттаяло.
Расследование своё я продолжила хитрее. Раз уж за мной следят, действовать в открытую нельзя. Я стала наблюдать.
И первым делом взялась за Артура, главного своего подозреваемого. Дельца, которому Глафирины три квартиры были поперёк горла.
Слежка, доложу я вам, дело не такое романтичное, как пишут в книжках. В книжках сыщик ловко сидит в машине через дорогу и пьёт кофе из термоса. А я, не имея ни машины, ни навыков, караулила Артура из-за тополя во дворе, изображая, что разглядываю почки на ветках. Простояла так час, продрогла, как цуцик, и заработала подозрительный взгляд от Степаныча, который мёл двор и явно решил, что новая соседка тронулась умом.
В другой раз я придумала хитрее. Взяла пакет с мусором и принялась ходить к контейнерам туда-сюда, всякий раз проходя мимо Артурова окна и навостряя уши. На третьей ходке баба Нюра с лавочки крикнула: «Адочка, ты чего мусор по одному пакетику носишь, давай помогу!» Пришлось сделать вид, что я очень люблю свежий воздух.
Но терпение, как известно любому бухгалтеру, который месяц ищет ошибку в копейку, рано или поздно вознаграждается. Несколько дней я приглядывалась, и вот что приметила. Артур после смерти Глафиры забегал к её опустевшей квартире не раз и не два. Топтался у опечатанной двери, говорил по телефону, нервно жестикулировал, как дирижёр невидимого оркестра. А однажды я, спрятавшись на пролёт выше, подслушала, как он на лестничной клетке цедил кому-то в трубку: «Да решён вопрос, решён, говорю тебе. Старуха больше не помеха. Племянница согласна продать, я с ней уже договорился. К осени весь подъезд будет мой».
Старуха больше не помеха. У меня внутри всё похолодело. Вот оно. Прямое признание. Артур убрал Глафиру, чтобы расчистить себе дорогу под свою стройку.
Я была так уверена, что чуть не скатилась с лестницы прямо к нему с криком «попался». Но вовремя притормозила. Бухгалтер во мне поднял предостерегающий палец: Адочка, а где доказательства? Слова в телефон это ещё не убийство. Мало ли кто чему рад в этой жизни. Радоваться смерти старухи мерзко, но не противозаконно. Нужны факты.
А пока я охотилась за фактами на Артура, под руку мне попался ещё один любопытный жилец. Профессор Эдуард Львович. Тот самый, с бородкой и взглядом, ставящим всем двойки. Однажды я столкнулась с ним у почтовых ящиков, и он, против обыкновения, был не высокомерен, а испуган. Бледный, руки трясутся, выгребает из ящика какие-то конверты и озирается. Я мельком увидела один конверт без марки, явно подброшенный, и на нём те же корявые печатные буквы, что и в моей записке. Профессор, заметив мой взгляд, сунул конверты за пазуху и зашипел: «Не ваше дело, женщина». И умчался к себе, забыв запереть ящик.
Значит, и профессору кто-то угрожает. Или шантажирует. Выходит, Глафирина тетрадь не сгинула, а перешла в чьи-то руки, и теперь новый хозяин продолжает старухино ремесло. Я добавила профессора в синюю тетрадь и крепко задумалась.
И факты не заставили себя ждать. Только совсем не те, которых я хотела.
Через неделю после записки в нашем доме случилась вторая беда.
Зоя. Моя нервная соседка снизу, та самая, что дрожала и повторяла «ничего не знаю». Однажды утром её увезла скорая. Передозировка снотворного. Соседи зашептались: травилась, мол, неспроста, видать, совесть замучила, не она ли Глафиру и того.
Но я к тому времени уже немножко научилась не верить первому, что лежит на поверхности. Я поехала в больницу. Не как сыщик, а как соседка, с пакетом апельсинов и банкой морса. Зою откачали, она лежала бледная, под капельницей, и когда увидела меня, в глазах её плеснулся ужас.
«Зоя,» сказала я тихо, присев на край койки. «Я не из полиции. Я просто хочу помочь. Я знаю, что Глафира тебя шантажировала. Чем?»
Она долго молчала, а потом расплакалась. И сквозь слёзы, шёпотом, чтобы не услышали в коридоре, рассказала.
Двадцать лет назад, совсем молодой, Зоя работала кассиром в магазине и однажды, в отчаянной нужде, когда тяжело болела её мать и нужны были деньги на операцию, взяла из кассы. Немного, и через месяц всё до копейки вернула, никто и не заметил недостачи. Но Глафира, чёрт её душу знает откуда, как всегда, всё пронюхала. То ли через знакомую ревизоршу, то ли просто чутьём своим паспортным. И с тех пор двадцать лет держала Зою на коротком поводке. Тянула деньги в долг без отдачи, заставляла подменять её в очередях, носить сумки, мыть её окна по весне, и всё с этой своей улыбочкой: «Ты же не хочешь, голубушка, чтоб люди узнали, какая ты на руку нечистая».
«Двадцать лет, Ада,» шептала Зоя, и слёзы катились по подушке. «Двадцать лет я перед ней пресмыкалась за один-единственный грех молодости, который и грехом-то назвать стыдно. Она из меня все соки выпила. Я её ненавидела так, что зубами скрипела по ночам».
А когда Глафиру нашли мёртвой на лестнице, Зоя сначала вздохнула с облегчением, впервые за двадцать лет. А потом начался кошмар. Полиция, разговоры про убийство, моё расследование по двору. Зоя в панике решила, что подозрение неминуемо падёт на неё, ведь мотив у неё был как на ладони, двадцать лет ненависти, и однажды ночью не выдержала, наглоталась таблеток.
«Я её не убивала, Ада,» рыдала она, цепляясь за мою руку холодными пальцами. «Богом клянусь, не убивала. Ненавидела, да. Радовалась, что сдохла, грех на мне, да. Но не убивала. Я в то утро на работе была, с семи, меня вся бухгалтерия видела, и камера на проходной».
И я ей поверила. Потому что страх в её глазах был не страхом убийцы, заметающего следы. Это был страх жертвы, которую двадцать лет травили и которая решила, что петля затягивается снова.
Зоя, выходит, отпадала. У неё было железное алиби, проходная с камерой не соврёт. А значит, мой список подозреваемых стал короче, но загадка не стала яснее. Если не Зоя и пока не доказан Артур, то кто?
Я шла из больницы и в который раз прокручивала в голове ту лестницу. И вдруг споткнулась о мысль, от которой даже остановилась посреди тротуара. Глафира боялась лестницы до дрожи. Значит, чтобы выманить её туда, без очков, ранним утром, нужен был человек, которому она доверяла. Которого она не побоялась впустить и за которым пошла без опаски. Чужого она бы и на порог не пустила в семь утра, тёртая была старуха. Значит, убийца был для неё своим. Привычным. Тем, чьё присутствие на площадке в такую рань её не насторожило.
От этой мысли мне стало совсем нехорошо. Получалось, что убийца не просто живёт в нашем подъезде. Он из тех, кому Глафира открыла бы дверь не глядя.
За этими размышлениями я не заметила, как стемнело по-настоящему, и улица, по которой я возвращалась, опустела. Фонари горели через один, выхватывая из темноты лужи и облетевшие тополя. И вот тогда я услышала шаги.
Ровные, тяжёлые, мужские. За спиной. В такт моим.
Я ускорилась. Шаги ускорились. Я замедлилась, прислушиваясь, шаги замедлились тоже, держа всё ту же дистанцию. Сердце заколотилось где-то под самым горлом, во рту пересохло. Я вспомнила записку. «Глафира тоже была любопытная. Доигралась». Вспомнила слова Стрельцова про то, что для убийцы я теперь не дамочка, а проблема, которую решают.
Я зажала в кармане ключи между пальцев, как учила меня когда-то дочь, выходя поздно с работы. Дошла до фонаря, под которым было светлее всего, выдохнула и резко обернулась, готовая кричать на всю улицу.
В круге жёлтого света, в нескольких шагах от меня, стоял человек. Высокий, грузный, в тёмной куртке. И смотрел прямо на меня. А в руке у него что-то тускло блеснуло металлом.
Я открыла рот, чтобы закричать, и в этот самый миг человек шагнул в свет, и я узнала это лицо. От облегчения и от неожиданности у меня подкосились ноги, и я едва не села прямо в лужу.
Кто это был и что он держал в руке, расскажу завтра, в четвёртой части. Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить, потому что именно с этой встречи всё и перевернулось с ног на голову. А пока пишите в комментариях: верите ли вы, что Зоя невиновна? И не рано ли я вычеркнула Артура с его «старуха больше не помеха»?