Портрет Евгении Ивановны Киркальди, известный также как «Дама с китаянкой», — один из самых ярких и узнаваемых шедевров Ильи Машкова. Однако долгое время история этой картины была окутана тайной: за исключительной художественной выразительностью персонажа скрывалась личность реальной женщины, чей образ на долгие годы стал для зрителей лишь воплощением смелого живописного эксперимента. Историю картины рассказала культуролог Юлия Михаревич.
Колористическое решение
Прежде чем говорить о модели, следует погрузиться в удивительный колористический мир самого полотна. Размер картины внушителен — 166 × 124,5 см, пространство организовано сложно и новаторски. На первом плане сидит молодая женщина в тёмно-синем платье, рядом стоит тарелка с фруктами, один из которых она держит в руке.
Натюрморт на картине не случаен — это любимый жанр бубнововалетцев. Даже в портрете мастера этого объединения сохраняли черты натюрморта. Фон и фигура проработаны почти равнозначно, а в образе героини не обозначены психологические черты: Машков одинаковое внимание уделяет и персонажу, и фруктам, и фону, поэтому его портреты нередко сравнивают с натюрмортами. Сам художник называл свои портреты этого времени «пугачами» — они были призваны шокировать публику.
Обращение к жанру натюрморта в портрете позволяет экспериментировать с художественными средствами. Машков доводит цвет до предельной напряжённости и насыщенности. Портрет наполнен цветовыми контрастами. Примечательно, что чистых цветов в нём почти нет: так, синее платье главной героини сияет зеленью фрукта, лежащего на тарелке, а её пунцовые щёки перекликаются с гранатом, который она держит в руке.
Самым смелым новаторским ходом стал фон. Это декоративная ширма или, как говорил сам художник, задник с увеличенной фигурой улыбающейся девушки-китаянки. Машков берёт изображение, которое изначально имело меньший масштаб, и помещает его на золотистый фон, расширяющий пространство картины. Образ китаянки продиктован всеобщим увлечением ориентализмом и, в частности, японизмом, свойственным европейскому искусству конца XIX — начала XX века, достаточно вспомнить «Японку» Клода Моне. Золотой фон здесь отсылает к русской иконе.
Подобные яркие моделировки встречались в работах Матисса середины 1900-х годов и художников его круга, которых один из критиков назвал фовистами, то есть «дикими». Русские примитивисты, безусловно, вдохновлялись работами фовистов, но использовали в качестве источников и лубочные картинки, и декоративные фоны фотографических ателье. Когда Анри Матисс приехал в Москву и посетил мастерскую Машкова, журналисты окрестили того «русским Матиссом». Однако Машков стремится перекричать Матисса: он не уходит в орнамент и не уходит в абстракцию, а всячески педалирует объёмность, реализованную через цвет.
Искусствовед Михаил Алленов отмечал, что в этом портрете Машков включает всё красочное, что есть в человеке, «на полную мощность», превращая его в подобие ярмарочной игрушки. Он метко описал парадокс Машкова: карнавал в его портретах всегда как будто отменён, потому что никто не знает его правил. Героиня, обряженная в «ярмарочные» краски, смотрится в зеркало и застывает в недоумении перед собственной преображённой внешностью.
Личность Киркальди
Долгие годы о личности Евгении Ивановны Киркальди было ничего не известно. Однако благодаря статье Натальи Чернышевой, опубликованной в журнале «Третьяковская галерея», и сохранившимся семейным архивам, удалось приоткрыть завесу тайны. Судьба модели оказалась столь же необычна и колоритна, как и ее живописное воплощение.
Она родилась в 1889 году в семье московского купца Джона Киркальди, который был немецким подданным и торговал посудой. Сама фамилия Киркальди имеет глубокие корни: предки Евгении были родом из Шотландии (где существует даже одноименный город), что объясняет ее своеобразное звучание, которое является транскрипцией английского словосочетания «Church all day» (церковь весь день). Отец Евгении, как и другие члены семьи, был лютеранином. Ее брат, Жорж Киркальди, был известным коммерсантом и чемпионом России по велогонкам.
На момент создания портрета молодой художнице было чуть более двадцати лет. Она была одной из учениц Ильи Машкова. В 1910-1911 годах она вышла замуж за доцента Московского университета Андрея Петровича Снесарева, сына управляющего имениями хана Гирея на Северном Кавказе. В их семье в 1912 году родился сын Кирилл, который впоследствии стал отцом Анны Кирилловны Быстровой, сохранившей для нас память о бабушке.
Судьба Евгении Ивановны была непростой, но героической. В 1919 году, после революции, ее имя попало в особые розыскные списки, а родители мужа были арестованы и расстреляны. Она с маленьким сыном бежала в Кисловодск, а муж чудом избежал участи родителей. Позже, благодаря знанию трех иностранных языков (английского, немецкого и французского), она работала в Союзпромэкспорте «ино-корреспонденткой» в Торгсине и во Внешторге. Евгения Ивановна дожила почти до столетия и до преклонного возраста сохраняла ясную память и любовь к чтению на иностранных языках.
Судьба картины
Машков был настолько очарован своей моделью, что написал с нее несколько полотен. Помимо знаменитой «Дамы с китаянкой», известен еще один портрет Евгении Киркальди из собрания Вятского художественного музея (оплечный, на сине-зеленом фоне), а также «Женский портрет» из Национального художественного музея Республики Беларусь, долгое время приписывавшийся жене художника, но позже идентифицированный как изображение все той же Киркальди. Даже портретов своей жены Софьи Степановны Арецвари он написал меньше.
Впервые картина была представлена на первой выставке объединения «Бубновый валет» в 1910 году в Москве. Она вызвала неоднозначную реакцию публики. Писатель Владимир Гиляровский, посетивший выставку, был в ярости: он высмеял «рыжий войлок на голове», «проваленные щеки», «кровавое пятно вместо рта».
Сам художник, несмотря на неоднозначные оценки, продолжал высоко ценить свое творение, экспонируя его на Втором салоне Издебского и других крупных выставках. Владельцем картины до 1918 года был известный коллекционер Исаджан Исаджанов. После революции она прошла через бюрократические лабиринты отдела ИЗО Наркомпроса, Пролетарский музей и фонды Музея живописной культуры, откуда в 1929 году поступила в Третьяковскую галерею, где хранится по сей день.