Июль в том году выдался страшный. Асфальт плавился, воздух дрожал над крышами, и даже ночью не наступало облегчения. Двухкомнатная хрущёвка на шестом этаже превратилась в камеру пыток. Окна выходили на солнечную сторону, старенький кондиционер дышал на ладан, а потом и вовсе затих, оставив семью наедине с духотой. Младшая дочка Лиза хныкала не переставая и покрылась потницей. Сын Тимофей лежал на полу, прижавшись щекой к линолеуму, и просил пить.
Анна смотрела на детей, и сердце сжималось от беспомощности. Она архитектор, но четвёртый год сидит в декрете. Сначала ждала, когда Лиза подрастёт, потом подвернулся ещё один заказ у мужа, и отдавать младшую в сад стало некогда, а теперь просто не на что. Игорь говорил — потерпи, зачем тебе эта каторга за копейки, лучше детьми займись. И она занималась. Варила, убирала, гуляла, проверяла уроки и забывала, когда в последний раз красила ресницы.
Звонок раздался в полдень, когда термометр на кухне показывал тридцать четыре градуса в тени.
— Алло, Анечка? — голос Марьи Петровны, свекрови, звучал непривычно ласково. — Живы там у вас в своей духовке? Приезжали бы на дачу. Воздух какой, благодать. Яблони цветут, липа мёдом пахнет. Чего детям мучиться?
Анна удивилась. Свекровь не жаловала их визитами. Раньше всегда находила причины — то рассада, то крышу перекрывают, то давление скачет. А тут сама зовёт.
— Мы с радостью, Марья Петровна. Игорю скажу вечером.
— Да что там Игорь! — фыркнула свекровь. — Он в своём компьютере сидит, глаз не поднимет. Собирайтесь. Я распоряжусь, чтобы за вами завтра Аркадий заехал. Это сосед мой, у него машина большая.
Вечером Анна рассказала мужу. Игорь оторвался от ноутбука, хмуро посмотрел поверх очков.
— Ну и отлично. Поезжайте. Отдохнёте, а мне спокойнее работаться будет.
— Может, ты с нами? Хотя бы на выходные?
— Не могу, — он уже смотрел в монитор. — У нас внедрение нового модуля. Дедлайн горит. Потом, может, вырвусь.
Анна знала, что никакого дедлайна нет. Просто Игорю удобно жить без семьи, в пустой тихой квартире. Можно заказать пиццу, играть до утра в свои игры, не слышать детских криков, не помогать с уроками, не мыть посуду. Можно быть одному. Он всегда это любил.
На следующий день приехал Аркадий, молчаливый пожилой мужчина в выцветшей футболке. Погрузили сумки, детские игрушки, Лизу в переноске — она уснула в машине через пять минут. Тимофей прилип к окну, разглядывая проплывающие за стеклом пейзажи. Сначала бетонные джунгли сменились панельными окраинами, потом поплыли рощи, поля, жёлтые подсолнухи у дороги. К вечеру въехали в дачный посёлок.
Дом свекрови стоял на отшибе, у самого леса. Огромный участок, кирпичный особняк в два этажа, веранда с резными наличниками. Когда-то здесь жил свёкр, полковник в отставке, царствие ему небесное. После его смерти Марья Петровна жила одна, если не считать собак. Двух мопсов нелепой наружности — храпящих, толстых, с вечно слезящимися глазами. Звали их странно: Амур и Венера. Свекровь носилась с ними как с фарфоровыми статуэтками и, говорят, кормила лучше, чем иных людей.
Анна вышла из машины и вдохнула полной грудью. Воздух и правда был удивительный — прохладный, влажный от близкого леса, пропитанный запахом липового цвета. Голова закружилась от кислорода.
— Приехали! — Марья Петровна вышла на крыльцо, вытирая руки о передник. — Ой, деточки мои хорошие!
Она обняла Тимофея, чмокнула сонную Лизу в лоб. Анне перепала суховатая улыбка. Но это было уже так много, так неожиданно щедро, что Анна растрогалась.
Первые дни текли идиллией. Утром дети убегали в сад, играли под яблонями, строили шалаш из веток. Анна помогала по хозяйству — полола грядки, мыла посуду, развешивала бельё на верёвках, натянутых меж берёз. Свекровь была на удивление приветлива. Подавала завтрак на веранду: творог со сметаной, варенье из крыжовника, пышные оладьи. Только иногда, словно невзначай, роняла фразы, от которых Анна внутренне сжималась.
— Ты бы, Ань, за питанием их следила. Смотри, у Лизки рёбра торчат. Ты их чем в городе кормишь? Супами из пакетов? Так и рахит заработать можно.
— Домашнее всё, Марья Петровна. Супы варю, каши.
— Ну-ну, — свекровь поджимала губы. — А то я смотрю, бледные какие-то. Не то что мои мальчики. Посмотри на Амурчика — шерсть блестит, глазки ясные. Вот что значит правильный уход.
Анна молчала. Спорить себе дороже. Она уже поняла: со свекровью лучшая тактика — молчать и улыбаться. Тем более та старалась ради внуков, и это было главным.
На четвёртый день случился переполох. К воротам подъехал грузовичок, двое мужчин вынесли огромную картонную коробку. Марья Петровна суетилась, руководила, показывала, куда ставить.
— Что это? — спросил Тимофей, с любопытством разглядывая коробку.
— А это, внучок, сюрприз, — свекровь загадочно подмигнула. — Будет у нас на участке кое-что такое, чего ни у кого в посёлке нет. Соседи обзавидуются!
Анна улыбнулась. В голове мелькнула мысль — бассейн. Ну конечно, в такую жару! Свекровь расщедрилась на большой надувной бассейн для внуков. Сердце забилось благодарностью. Она представила, как Тимофей и Лиза плещутся в тёплой воде, как визжат от радости, как загорают на надувных кругах. Впервые за долгое время Марья Петровна поступила по-человечески.
Установкой занимались на следующий день. Коробку распаковали, и глазам предстала конструкция внушительных размеров. Это был не простой надувной круг из супермаркета, а настоящий каркасный бассейн с насосом и фильтром. Чаша на пять тысяч литров, почти метр глубиной. Мужчины возились часа три — выравнивали площадку, засыпали песок, монтировали металлические опоры, натягивали плотный прорезиненный материал. Анна помогала, чем могла: держала шланг, пока набиралась вода, поправляла края. Солнце палило нещадно, пот заливал глаза, но она работала с лёгкостью.
— Вот так, — выдохнул один из рабочих, проверяя насос. — К вечеру прогреется. Водичка будет — парное молоко.
Марья Петровна стояла на крыльце, скрестив руки на груди, и довольно улыбалась.
— Ну, теперь заживём, — сказала она. — Анечка, ты уж проследи, чтобы вода чистая была. Листья там, ветки всякие не должны плавать. И песок чтобы на ногах не тащили. Купальники у них есть?
— Есть, Марья Петровна. Всё взяли. Спасибо вам огромное.
Свекровь кивнула и ушла в дом. Анна присела на край деревянного настила, опустила руку в воду. Прохладная, чистая, пахнет резиной и летом. Она представила, как завтра с утра дети бросятся в этот бассейн, как будут брызгаться и хохотать. На душе было светло. Ей даже стало стыдно за прошлую неприязнь. Вот же, пожилая женщина старается, деньги тратит, хочет порадовать внуков. А она, Анна, напридумывала себе каких-то обид.
Вечером она позвонила Игорю.
— Представляешь, твоя мама бассейн купила! Огромный, каркасный. Дети завтра купаться будут.
— Да ладно? — в голосе мужа прозвучало удивление. — Молодец мать. Ну, отдыхайте там. Как погода?
— Отличная. Жара спадает, вечером вообще благодать. Приезжай на выходные.
— Посмотрим, — уклончиво ответил Игорь. — Ладно, меня вызывают. Пока.
И отключился. Анна вздохнула, но отгоняла грустные мысли. Не хотелось портить предвкушение.
Утро следующего дня выдалось безоблачным. Солнце ещё не вошло в полную силу, но вода уже успела прогреться. Анна надела на Лизу розовый купальник с оборочками, проверила надувные нарукавники. Тимофей в одних плавках прыгал вокруг бассейна, не в силах сдерживать нетерпение.
— Мам, ну можно? Мам, ну пожалуйста!
— Подожди минутку, я кремом намажу, сгоришь ведь.
Анна полезла в сумку за солнцезащитным средством. Искала долго — завалилось на самое дно, пришлось вытряхивать вещи. Дети уже стояли у бортика, держась за металлический каркас. Лиза осторожно трогала воду пальчиками ног и взвизгивала от восторга.
И в этот момент на крыльцо вылетела Марья Петровна. Анна сперва не поняла, что происходит. Свекровь бежала тяжело, по-старушечьи, но с неожиданной прытью. В каждой руке у неё было по мопсу. Собаки таращили глаза, Венера нервно повизгивала, Амур хрипло дышал.
— А ну отошли! — закричала Марья Петровна таким голосом, что Лиза тут же заревела. — Не сметь! Не трогать воду!
Анна замерла с тюбиком крема в руке.
— Марья Петровна, что случилось?
Свекровь, не удостоив её взглядом, подошла к бассейну. Тимофей испуганно отступил. Лиза плакала, уткнувшись в мамины колени. А Марья Петровна осторожно, словно величайшую драгоценность, опустила собак в воду. Мопсы тут же заработали лапами, зафыркали, закружились по кругу. Амур громко чихнул и поплыл к дальнему бортику, Венера легла на воду, довольно щурясь.
— Что вы делаете? — Анна всё ещё не верила своим глазам. — Это же для детей? Вы же сказали — сюрприз, бассейн...
Марья Петровна наконец повернулась к ней. Лицо у неё было торжествующее, почти злорадное.
— Послушай меня внимательно, невестушка. Этот бассейн для моих собак. А твоим детям покупай сама. Поняла? Вот заработаешь денег — и покупай что хочешь. А здесь моё имущество, и я решаю, кто будет в нём плескаться.
Земля качнулась под ногами. Анна стояла, открыв рот, не в силах вымолвить ни слова. Тимофей смотрел на бабушку огромными глазами, в которых читалось непонимание и обида. Лиза ревела в голос. Солнце отражалось от водной глади, дробилось на тысячу осколков. Мопсы фыркали и брызгались, ничуть не смущённые всеобщим вниманием.
— Но детям же жарко, — наконец выдавила Анна. — Зачем же вы так? Можно ведь всем вместе...
— Всем вместе? — свекровь рассмеялась сухим, неприятным смехом. — Чтобы они мне тут всю воду замутили, песка натащили? У собак шерсть породная, им уход нужен. А твои в песочнице валялись, неизвестно какую заразу могут занести. Не хватало ещё, чтобы Амурчик аллергию подхватил.
— Какая аллергия, Марья Петровна? Это же уличные собаки, они по грязи лазают.
— Не смей мне указывать! — взвилась свекровь. — Я вас приютила из милости! Думаешь, мне надо, чтобы вы здесь ошивались? Игорь попросил, вот я и согласилась. А ты вечно всем недовольна! Мало тебе дали? Плохо кормят? Что ты вообще из себя представляешь? Сидишь на шее у сына, детей развела, а теперь ещё и претензии высказываешь?
Она разошлась не на шутку. Лицо покрылось красными пятнами, губы тряслись.
— Я в твои годы уже двоих поднимала и работала! А ты всё никак не выйдешь из этого своего... как его... декрета! Всё сидишь, всё ждёшь чего-то! Игорь пашет как проклятый, а ты только тратишь и тратишь!
Анна слушала, и внутри что-то обрывалось. Не просто обида — что-то более глубокое, основательное. Так ломается фундамент, на котором долго строился дом. Она думала, что приехала в семью. Оказалось — в чужой дом, где ей и её детям отведено место ниже собак.
— Тима, бери сестру, — тихо сказала она. — Мы уезжаем.
— Да катитесь! — Марья Петровна махнула рукой. — Скатертью дорога. Только Игорю не жалуйся, он и так на тебя уже смотреть не может.
Анна схватила детей и почти бегом бросилась в дом. Лихорадочно побросала вещи в сумки, даже не складывая — комом, как попало. Тимофей молчал, только губы дрожали. Лиза всё ещё всхлипывала, но уже тише — испугалась маминого лица.
Из окна было видно, как Марья Петровна сидит на скамейке возле бассейна, гладит мокрых собак и улыбается. Солнце играло на поверхности воды, отбрасывая блики на её лицо. Она была абсолютно счастлива.
Электричка тащилась долго, с бесконечными остановками. В вагоне пахло разогретым пластиком и чужими обедами. Лиза уснула, положив голову на колени матери. Тимофей смотрел в окно, не проронив ни слова за всю дорогу. Анна сжимала и разжимала кулаки. Её трясло — не от холода, от ярости. Ярости, которая не находила выхода.
Квартира встретила их духотой и запахом пыли. Кондиционер не работал. Игорь был дома — сидел на кухне в одних шортах и майке, перед ним стояла открытая банка энергетика и ноутбук с игрой.
— А, вернулись? — он удивлённо поднял брови. — А я думал, вы на всё лето.
— Мы не на всё лето, — Анна прошла в комнату, уложила спящую Лизу на диван. Голос звучал глухо. — Твоя мать выгнала нас.
— Как выгнала? Зачем? Вы что, поругались?
Она рассказала. Про бассейн, про собак, про слова свекрови. Игорь слушал, хмурясь. Потом вздохнул.
— Слушай, Ань, мама уже звонила. Плакала там у неё. Говорит, ты устроила истерику на пустом месте, детей перепугала, отказалась от помощи. Она ведь от чистого сердца, а ты всё перевернула.
— От чистого сердца? — Анна не верила своим ушам. — Она сказала, что твоим детям надо самим покупать бассейн, а этот для собак. Она унизила нас, понимаешь? Она выставила нас хуже животных.
— Это её дом, — Игорь пожал плечами и отхлебнул из банки. — Она имеет право решать, кто в её бассейне купается. Собаки — это тоже члены семьи. Ну и что? Ты вечно всё раздуваешь. Мама человек пожилой, у неё свои странности, надо терпимее быть. Ты же в гостях, в конце концов.
— В гостях? — Анна повысила голос. — Твои дети — гости? Твоя жена — гость? А кто же тогда не гость? Собаки?
— Не сравнивай. Собаки хотя бы слушаются, а твои дети постоянно ноют. Я после работы прихожу, хочу отдохнуть, а тут ты со своими проблемами. Перестань раздувать из мухи слона. Позвони матери, извинись.
— Ты это серьёзно?
— Абсолютно. Иначе мы так и будем жить от скандала до скандала. Ты же сама их затеваешь.
Анна смотрела на мужа. На его помятое лицо, на капли пота на лбу, на расфокусированный взгляд. Когда-то она любила этого человека. Когда-то он был ей опорой. Теперь перед ней сидел чужой, вялый мужчина, которому проще обвинить жену, чем защитить её от матери. Которому удобнее отмолчаться, чем разобраться. Который давно уже живёт своей отдельной жизнью и не хочет пускать туда никого — ни жену, ни детей.
— Я не буду звонить и извиняться, — сказала она раздельно. — И знаешь что, Игорь? Мне кажется, нам надо серьёзно поговорить. О нас. О будущем.
— Вот только не надо этих разговоров, — он поморщился и отвернулся к ноутбуку. — У меня отчёт завтра. Давай потом.
Она ничего не ответила. Прошла в ванную, закрылась на щеколду, включила воду и долго сидела на бортике, глядя в одну точку. В голове крутились слова свекрови. «Сидишь на шее у сына». «Детей развела». «Твоим детям покупай сама». И слова мужа. «Ты вечно всё раздуваешь». «Собаки хотя бы слушаются».
И вот в этот момент — под шум воды, в жарком пыльном полумраке — Анна почувствовала, как внутри что-то меняется. Не ярость, не обида. Холодная, ясная, спокойная решимость. Словно кто-то повернул выключатель, и все сомнения, страхи, колебания исчезли. Осталась только пустота. И в этой пустоте родилась мысль — я больше так не буду.
Утром она проснулась рано. Дети ещё спали, Игорь храпел, уткнувшись лицом в подушку. Анна оделась, взяла сумку и вышла из дома. Ехать на дачу не хотелось — тошнило от одной мысли. Но надо было забрать забытые игрушки и ещё кое-что проверить.
Электричка снова тряслась и гремела. За окном проплывали поля, перелески, дачные посёлки. Анна сжимала в руке телефон и прокручивала в голове обрывки разговоров, случайных фраз, странностей, которые раньше не замечала.
Марьи Петровны дома не оказалось. Соседка, копавшаяся в палисаднике, сообщила, что та уехала в город, в ветеринарную клинику. Кажется, собаки чем-то отравились.
— Икрой перекормила, — пояснила соседка, качая головой. — Она им банками красную икру скармливает, а у них желудки нежные. Вот и мучаются. А вы, наверное, Анна? Она про вас говорила. Вы уж извините, что так вышло.
— Она вам рассказала?
— Рассказала. Правда, по-своему. Но я её давно знаю, голубушка. У неё с головой не всё ладно после той истории. Вы зайдите, коли надо. Ключ под ковриком, она никогда не прячет далеко.
Анна открыла калитку. Прошла по дорожке к дому. Собачьего бассейна не было видно — видимо, его сдули или перенесли за дом. Во дворе было тихо и пусто.
Внутри дома пахло лекарствами и собачьей шерстью. Анна не стала подниматься в жилые комнаты. Её интересовал кабинет покойного свёкра — маленькая комнатка на первом этаже, заставленная книжными шкафами. При жизни полковника туда почти никого не пускали.
Кабинет оказался незапертым. Анна вошла, прикрыла за собой дверь и огляделась. Письменный стол красного дерева, зелёная лампа, старый компьютер, который, наверное, не включали со смерти хозяина. В углу сейф — но он был открыт и пуст. Ящики стола.
Она выдвинула верхний ящик. Бумаги, счета, квитанции. Нижний — тяжелее. В нём лежали старые фотоальбомы, перевязанные бечёвкой папки и кожаная тетрадь с потёртой обложкой. Дневник.
Анна села в кресло и открыла его. Почерк был твёрдый, убористый, военная привычка. Она пролистала несколько страниц, не зная, что ищет. И вдруг наткнулась на запись.
«Сегодня Маша устроила скандал из-за моего завещания. Требует, чтобы я переписал дом только на неё. Якобы Игорь с Аней и так обеспечены. Боюсь, она снова срывается. После гибели Костика она так и не пришла в себя. Теперь вот собаки. Она тратит на них бешеные деньги, заказывает им одежду из Италии, покупает икру. Вчера продала мамин сервиз, чтобы оплатить курс массажа для Амура. Я не успел остановить».
Костик. Анна смутно припоминала. Игорь как-то обмолвился, что у него был старший брат. Но подробностей не рассказывал — или она не спрашивала. Она перевернула страницу.
«Сегодня Маша заявила, что собаки — единственные, кто её любит. Игорю она до сих пор не может простить, что он выжил, а Костик — нет. Это ужасно, но она сама не понимает, что говорит. Психиатр настаивает на лечении. Она отказывается. Говорит, что я хочу упечь её в дурку и завладеть домом. Я устал. Я очень устал».
Анна листала дальше. Записи становились всё реже и короче.
«Деньги, отложенные на образование внуков, Маша сняла со счёта. Сказала, что вложила в «надёжное дело». Я выяснил — оплатила годовой абонемент в собачий спа-салон. Господи, дай мне сил».
«Сегодня выгнал её из кабинета. Кричала, что я не любил Костика, что рад был его смерти. Потом рыдала, просила прощения. Я простил. Я всегда прощаю. Наверное, зря».
Последняя запись была датирована месяцем до смерти свёкра.
«Я изменил завещание. Дом и земля остаются Игорю и его детям поровну. Анну вписал отдельной строкой, чтобы Маша не могла её выжить. Если Игорь захочет продать — пусть продаёт, но только с согласия жены. Маше я оставляю пожизненное право проживания и содержание. Внукам — целевой вклад на образование. Сберкнижка в сейфе. Собакам — ничего. Довольно. Надеюсь, после моей смерти это безумие прекратится».
Анна отложила дневник. Руки дрожали. Всё вставало на свои места. Трагическая гибель старшего сына, психическое расстройство свекрови, замещение реальности собаками, ненависть к невестке как к матери детей, которые «живут вместо её идеального мальчика». Деньги на образование внуков, потраченные на собачий спа. И завещание, которое Марья Петровна, видимо, каким-то образом оспорила или спрятала.
Она заглянула в сейф. Пусто. Ни сберкнижки, ни документов. Только запах старой бумаги и пыли.
Внезапно хлопнула входная дверь. Анна вздрогнула и сунула дневник в сумку. В коридоре раздались шаги, и в проёме показалась Марья Петровна. Вид у неё был измученный, седые волосы растрепались, но глаза горели прежним недобрым огнём.
— Ты? — она опешила, увидев невестку. — Что ты здесь забыла? Воровка! В мой кабинет залезла!
— Я игрушки детские забыла, — спокойно ответила Анна. — Зашла забрать.
— Игрушки? В кабинете? — свекровь шагнула ближе, вглядываясь в лицо Анны. — Что ты там читала? Дай сюда!
Она попыталась выхватить сумку, но Анна отступила.
— Не трогайте меня, Марья Петровна. И не надо кричать про воровство. Я знаю про завещание. Знаю про деньги на образование, которые вы сняли.
Лицо свекрови дрогнуло. На мгновение в глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Но она быстро взяла себя в руки.
— Не твоего ума дело. Что муж решил, то и сделал. А ты вообще здесь никто. Захочу — и выгоню, и детей твоих не увидишь. Игорь на моей стороне, поняла? Он мать никогда не бросит, в отличие от некоторых жён.
— Посмотрим, — сказала Анна и пошла к выходу.
— Иди-иди! — крикнула вслед свекровь. — Но помяни моё слово — ничего ты не добьёшься. Дом мой, деньги мои, сын мой. А ты пустое место!
Анна не оборачивалась. Шла через двор, через калитку, мимо удивлённой соседки. В электричке она снова открыла дневник и дочитала до конца. Там были ещё записи — не свёкра, а самой Марьи Петровны, вклеенные на последних страницах, написанные дрожащим почерком.
«Он меня предал. Ради этой девки, которая охотится за наследством. Но ничего. Я знаю, что делать. Игорь всегда будет моим мальчиком. А этих... этих я выживу. Дом достанется собакам. Они единственные, кто не предаёт».
Анна захлопнула тетрадь. В висках стучало. Она ехала домой и впервые не знала, что сказать мужу.
Прошла неделя, другая. Жара спала, начались дожди. Анна молчала о своей находке, выжидала, обдумывала. Игорь вёл себя как ни в чём не бывало — работал, играл, изредка общался с детьми. О матери не заговаривал.
А потом Марья Петровна приехала сама.
Она появилась на пороге с корзиной пирожков, в новом светлом платке, благоухающая дорогими духами. Лицо было скорбное, но с оттенком торжественности.
— Простите меня, дуру старую, — запричитала она с порога. — Погорячилась я тогда. Собачки — они ведь как дети, я за них любому горло перегрызу. Но вы-то тоже родная кровь. Давайте мириться. Я тут гостинцев привезла, Лизоньке платьице новое купила. Впустите?
Анна стояла в дверях, не зная, как реагировать. Дети притихли в комнате. Игорь вышел на шум и просиял:
— Мама! Ну наконец-то! А я же говорил — всё уладится.
Он обнял мать, провёл на кухню. Заварили чай. Пирожки пахли сдобой, и Лиза с Тимофеем, забыв обиду, потянулись к угощению. Анна молча сидела за столом и ждала. Она уже знала — у этого спектакля будет второй акт.
И он не заставил себя ждать.
— Деточки, — Марья Петровна отставила чашку, — я к вам с разговором серьёзным. Дело семейное, надо решать сообща.
— Что за дело? — спросил Игорь.
— Дача наша. Дом, земля, постройки. Я женщина старая, мне о душе думать надо. А государство нынче такое, что в любой момент могут обложить налогом так, что мало не покажется. Но есть выход. Если вложить материнский капитал в реконструкцию жилого помещения, можно и от налога уйти, и улучшения сделать. Я вот планирую веранду перестроить под зимний сад, орхидеи разводить. И площадку для собак оборудовать.
В кухне повисла тишина. Анна смотрела на свекровь, и всё в голове складывалось в ясную, холодную картину.
— Я не понимаю, — медленно сказала она. — Вы предлагаете нам материнский капитал, который предназначен для детей, вложить в реконструкцию вашей дачи? Чтобы вы там устроили собачью площадку?
— Это для всех нас! — свекровь всплеснула руками. — Дом останется вам, детям, всё в семье будет. А так эти деньги просто лежат и обесцениваются. Ты что, против семьи? Тебе жалко?
— Мама дело говорит, — встрял Игорь. — Инфляция, кризис. А тут хоть какая-то польза.
— Польза кому? — Анна повысила голос. — Вашим собакам? Деньги моих детей пойдут на зимний сад для орхидей?
— А ты что думала, на бассейн для твоих отпрысков? — не выдержала свекровь. Маска благочестия слетела. — Ты вообще никто! Сидишь тут, ешь моего сына поедом! Я тебя в дом пустила, а ты всё никак не уймёшься!
— Мама, успокойся, — попытался вмешаться Игорь, но было поздно.
— Нет! — Марья Петровна вскочила. — Хватит! Я для них стараюсь, последнее отдаю, а они! Игорь, скажи ей! Или ты с ней, или со мной!
Игорь беспомощно смотрел на жену, на мать. Потом вздохнул:
— Ань, подпиши, а? Ну что тебе стоит? Это же формальность. Мать плохого не посоветует.
— Нет, Игорь, — Анна встала из-за стола. — Деньги твоих детей я в собачью конуру не вложу. Хватит.
— Тогда пошла вон отсюда! — закричала Марья Петровна. — Чтобы духу твоего здесь не было! И щенков своих забирай! Всё равно от них никакого толку!
Анна взяла детей и вышла в коридор.
— Если ты сейчас уйдёшь, можешь не возвращаться, — сказал Игорь. Голос у него был глухой и какой-то неживой.
Она ничего не ответила.
Дальнейшее запомнилось урывками. Суд, на который она подала заявление через месяц. Унизительные слушания, на которых Марья Петровна поливала её грязью, называла неблагодарной тварью и утверждала, что Анна хотела обокрасть старуху и отнять фамильное гнездо. Игорь сидел рядом с матерью и молчал, глядя в стол, а когда ему давали слово, говорил что-то невнятное о том, что жена не справляется с материнскими обязанностями и вообще психически нестабильна. Анна смотрела на мужа и не узнавала его. Вернее, наоборот — узнавала. Впервые видела таким, каким он был на самом деле.
А потом произошло то, чего никто не ожидал.
В зал суда буквально ворвалась женщина. Анна не сразу узнала в ней соседку по даче — Валентину, подругу свекрови. Та была взволнована, раскраснелась, в руках сжимала маленький планшет.
— Прошу прощения, ваша честь, — выдохнула она. — У меня доказательство. Это важно.
Судья нахмурился, но разрешил. В зале повисла тишина. Валентина дрожащими пальцами включила запись.
Из динамиков полился голос Марьи Петровны. Невозможно было ошибиться — этот скрипучий тембр, эти интонации.
«...Ты ей не давай ни копейки, сынок. Пусть на алименты подаёт. Мы скажем, что ты безработный. Справку я тебе сделаю через знакомых. А дети нам не нужны. Они нам всю малину испортят. Пусть забирает своих щенков, а мы себе новых собачек заведём, попородистее. Ты главное дом на меня перепиши, а с этой разведёшься — и начнём новую жизнь. Я тебе такую невесту найду...»
Запись продолжалась, но слов уже было не разобрать. В зале поднялся шум. Марья Петровна побледнела, потом побагровела. Игорь вскочил, опрокинув стул.
— Это подлог! — закричала свекровь. — Это она, она специально! Валентина, как ты могла!
— А как вы могли, Марья Петровна? — тихо сказала Валентина. — Я у вас в тот день в гостях была, помните? Вы меня просили к нотариусу съездить, бумаги отвезти. Я вернулась, а вы с Игорем в беседке разговаривали. Мальчик ваш, Тимофей, в планшет играл на веранде. Видно, запись включилась случайно. А я уж потом услышала... и сохранила. На всякий случай. Потому что так с детьми нельзя. Никак нельзя.
Она повернулась к Анне, и в глазах её стояли слёзы.
— Вы простите меня, Аня. Я думала, это так, старушечьи глупости. А когда узнала, что до суда дошло... Простите.
Анна сидела, не в силах пошевелиться. В висках стучало. Она смотрела на планшет в руках Валентины и вспоминала, как Тимофей играл в шпионов. Как просил у бабушки планшет, чтобы поиграть. Как прятался за диваном, представляя себя агентом на задании. Мальчик, который невольно спас свою семью.
Решение суда было уже формальностью. Развод, алименты с реального, а не фиктивного дохода, никаких претензий на материнский капитал. А через несколько месяцев Анна узнала, что завещание свёкра всё-таки нашлось — в другом сейфе, о котором Марья Петровна не знала или забыла. Но это уже ничего не меняло. Анна не стала претендовать на наследство. Она просто хотела забыть.
Сложнее всего было детям. Тимофей долго не спрашивал про папу, а потом как-то вечером сказал: «Мам, а бабушка нас правда хотела заменить на щенков?» Анна обняла его, прижала к себе.
— Бабушка больна, Тим. Она не понимала, что делает. Но это не делает её поступки правильными. Люди иногда путают, кого любить. Любить собаку проще, чем человека. Собака не спорит, не обижается, не просит денег на школу. Но это неправильная любовь. Правильная — когда трудно, а ты всё равно любишь.
Он, кажется, не понял. Но кивнул.
Прошёл год.
Анна сняла маленькую дачу на другом конце области — скромный дощатый домик с заросшим садом и старой яблоней. Место было дикое, глухое, но удивительно красивое. За оградой начинался луг, спускавшийся к реке. По вечерам пахло разнотравьем и речной водой.
Она вышла на удалённую работу — проектировала интерьеры для небольшой студии. Денег было в обрез, но хватало. Зато она сама себе хозяйка. Сама решала, что есть, что надевать, куда ехать. И никто не смел указывать ей, какое место она занимает в доме.
В пятницу Анна поехала в райцентр и купила в хозяйственном магазине ярко-синий надувной бассейн. Самый простой, круглый, метра три в диаметре. Продавец помог донести коробку до машины, поинтересовался, нужен ли насос. Она покачала головой — у неё был старый ручной, доставшийся от прежних жильцов.
Дома она надула бассейн, натаскала вёдрами воды, оставила прогреваться на солнце. Дети, вернувшись с прогулки, замерли.
— Мам, это что? — Тимофей недоверчиво смотрел на синий круг посреди двора.
— Бассейн. Для вас. Надевайте купальники.
Лиза взвизгнула и бросилась в дом. Тимофей медленно подошёл, потрогал рукой прорезиненный борт.
— А бабушка не приедет? Не выгонит нас?
— Нет, Тим. Никто не приедет и не выгонит. Это наш бассейн. Наш с тобой и с Лизой. И больше ничей.
Дети плескались до вечера. Анна сидела на старом пледе, расстеленном на траве, и смотрела, как солнечные блики играют на поверхности воды. Лиза смеялась и брызгалась, Тимофей учил её нырять. Обычный летний день. Обычный бассейн из гипермаркета. Ничего особенного.
Зазвонил телефон. Номер был незнакомый, городской. Анна нажала кнопку ответа.
— Анна? Это Валентина. Я вас долго искала, соседи подсказали новый адрес. Вы только не пугайтесь. Марья Петровна вчера умерла. Во сне. Сердце.
Анна молчала. На том конце провода слышалось тяжёлое дыхание.
— Вы меня слышите?
— Слышу, — голос прозвучал глухо, будто чужой. — Как это случилось?
— Да всё просто, по-человечески, — Валентина вздохнула. — После суда она совсем сдала. Собаки болеть начали, денег на ветеринаров не было, завещание оспорить не вышло, дом под арестом за долги. Игорь влез в какие-то кредиты, сорвался, приехал к ней денег просить. А она уже ничем помочь не могла. Разругались они. Она на нервной почве слегла. Собаки голодные, дом нетопленый. Соседи подкармливали, но она никого не пускала. Говорила, что все вокруг воры и предатели. На прошлой неделе нашли её в кресле, мёртвую. Рядом Амур сидел, выл. Венера ещё раньше умерла, она её в саду похоронила под яблоней. Вот так.
— А Игорь?
— Уехал. Куда — не знаю. Дом теперь банку отходит, там такие долги, что нам всем и не снилось. А вы, Анна, простите меня ещё раз. Я ведь видела, что она безумна, а молчала до последнего. Старость уважала. А надо было раньше вмешаться.
— Вы не виноваты. Никто не виноват.
Она отключилась. Сунула телефон в карман. Солнце клонилось к закату, заливая сад оранжевым светом. Лиза хохотала, ухватившись за надувной круг. Тимофей нырял, зажимая нос пальцами.
«Этот бассейн для моих детей», — прошептала Анна и улыбнулась.
Вода в бассейне была тёплая, чистая и пахла летним дождём.