В тот вечер они гуляли по набережной, и Света поймала себя на том, что уже минут пять рассматривает его руки. Руки как руки — широкие ладони, чистые ногти, обручального кольца не. Он вообще никогда не был женат, что в тридцать пять лет уже само по себе настораживает, хотя все подруги в один голос твердили, что это-то как раз и есть главный подарок судьбы.
Света перевела взгляд выше, на его профиль, и попыталась представить, что чувствует к этому человеку хоть что-то, кроме спокойной, ровной приязни, какая бывает к старому сослуживцу, с которым удобно ходить на бизнес-ланчи. Он рассказывал про какой-то рабочий конфликт, про то, как его младший партнер опять напортачил со сметой, и Света кивала, вставляя дежурные междометия. А сама думала о том, что пятнадцать лет назад она шла по этой же самой набережной с Андреем, и ее буквально трясло от одного прикосновения его локтя к ее локтю.
Андрей тогда был студентом четвертого курса архитектурного, носил дурацкие очки в толстой оправе и пах скипидаром, потому что подрабатывал в мастерской у какого-то скульптора. Света, которой только исполнилось двадцать, готова была целовать его руки, испачканные краской, и слушать часами про консоли и аркбутаны, в которых ничего не понимала. Ее накрывало с головой, едва она видела его имя на экране телефона, а уж когда они встречались, в животе начинался такой фейерверк, что она всерьез опасалась за свое сердце. Бабочки, вот как это называлось. Самые настоящие, острые бабочки, которые не давали ни есть, ни спать, ни думать ни о чем другом. Сейчас, три месяца встречаясь с Игорем, она иногда пыталась вызвать в себе хоть отголосок того ощущения и не могла. Организм молчал, как испорченный приемник.
Игорь ей нравился, это правда. Он был надежный, предсказуемый, с хорошей должностью, с двухкомнатной квартирой в новостройке и полным отсутствием вредных привычек, если не считать привычки раз в неделю играть в футбол с институтскими друзьями, после которой он всегда приезжал к ней с пиццей и бутылкой белого вина. Все было хорошо. Правильно, ровно, комфортно. Только вот когда она представляла, что они проживут вместе пять лет, десять, пятнадцать, внутри не происходило ровным счетом ничего. Пустота. Ровное гудение, как от холодильника.
С Андреем они прожили пять лет, и из этих пяти лет первые два были похожи на затянувшуюся горячку, когда они ссорились до криков, до битья посуды, до ее слез в ванной, а потом мирились так бурно, что соседи стучали по батарее. Вторые два года они просто жили вместе, уже без особых скандалов, но и без прежнего жара. А на пятый год начали разговаривать исключительно о быте, а потом и вовсе замолчали. Когда Андрей собрал вещи и уехал к какой-то двадцатидвухлетней девице с филфака, Света испытала облегчение.
С тех пор прошло десять лет, она успела побывать в двух непродолжительных отношениях, которые ничем особенным не запомнились. И вот теперь ей тридцать пять, она работает креативным директором в рекламном агентстве, зарабатывает достаточно, чтобы не оглядываться на мужчин в финансовом смысле. Встречается с Игорем, который ее не раздражает, не бесит, не сводит с ума, а просто есть. Как мебель. Хорошая, удобная мебель.
— Ты вообще меня слушаешь или как? — Игорь остановился прямо посреди пешеходной дорожки, и Света едва не врезалась в него.
— Слушаю, извини, задумалась просто. Там про смету, и этот твой, как его, Денис опять напортачил с поставщиками, да? — она попыталась улыбнуться, но Игорь смотрел на нее слишком внимательно, и улыбка вышла кривоватой.
— Свет, ты последние две недели какая-то дерганая, — сказал он и взял ее за руку.
Его ладонь была теплой и сухой, и Света вдруг поймала себя на мысли, что ей хочется выдернуть пальцы. Но она не стала, потому что это было бы уже чересчур.
— У тебя на работе что-то случилось?
— Да нет, на работе все в порядке, — она аккуратно высвободила руку под предлогом поправить волосы, и они пошли дальше, теперь уже молча.
Набережная в этот час была забита людьми — велосипедисты, мамаши с колясками, подростки на электросамокатах, от которых приходилось постоянно уворачиваться.
Игорь шагал рядом, высокий, широкоплечий, в светлой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Света подумала, что со стороны они, наверное, смотрятся как идеальная пара, которой можно сниматься в рекламе кофе или стирального порошка. Она даже представила этот кадр: двое красивых взрослых людей идут по набережной, он говорит ей что-то остроумное, она смеется, ветер раздувает ее волосы, и все такое. Только внутри этого кадра не было самого главного — не было того электричества, которое должно проскакивать между двумя людьми, если они действительно нужны друг другу.
Вечером они зашли в кафе на Чайковского, с дурацкими плетеными креслами и свечами в жестяных банках, где Света когда-то сидела с Андреем и ела тирамису, а потом они целовались прямо за столиком, не обращая внимания на официантов и прочих посетителей.
Тогда ей было абсолютно плевать, что о них подумают.
Сейчас она села напротив Игоря, заказала пасту с морепродуктами и бокал шардоне, и принялась машинально крошить хлеб, пока он изучал меню и рассуждал о том, что в этом сезоне мидии какие-то мелкие и вообще рестораторы совсем обнаглели с ценами, потому что за сто грамм пасты с креветками просить тысячу двести перебор.
— Игорь, — сказала она, когда они поели. — Нам надо поговорить.
Он бросил на нее быстрый взгляд, и она вдруг поняла, что он уже все знает. Не в деталях, конечно, но в целом. Мужчины в тридцать пять лет тоже умеют считывать такие вещи, особенно если они встречаются с женщиной три месяца и все это время чувствуют, что ее поцелуи отдают вежливостью, а не желанием.
— Серьезно? — спросил он без особого выражения. — Прямо сейчас? Мы только заказ сделали.
— Я знаю, что не вовремя, но если я сейчас не скажу, то просто взорвусь, — Света глубоко вздохнула и отодвинула тарелку. — Понимаешь, я все эти три месяца пытаюсь себя убедить, что мне хорошо с тобой. И мне действительно хорошо, правда. Ты замечательный, ты внимательный, надежный, и все мои подруги тебя обожают, и мама была в восторге, когда я ей про тебя рассказала…
— Звучит как начало прощальной речи, — перебил Игорь, и в его голосе появилась ирония.
— Это не прощальная речь, — она замотала головой, чувствуя, как начинают предательски дрожать губы. — Мне просто нужно время, чтобы разобраться в себе. Ты мне нравишься, очень нравишься, но я не чувствую того, что должна чувствовать женщина к мужчине, с которым она встречается. Понимаешь? Ты классный, правда, но любви нет. И я не знаю, появится ли она когда-нибудь. Может быть, мне нужно просто подождать, может быть, я слишком тороплюсь, может быть, дело во мне, а не в тебе…
— Стоп, — он поднял руку, и Света замолчала на полуслове. — То есть ты три месяца со мной встречалась, спала со мной, ездила на дачу к моим родителям, строила планы на осень, а теперь выясняется, что ты все это время просто «пыталась себя убедить»?
— Я не спала с тобой просто так, мне действительно было хорошо, я не врала тебе, — она почувствовала, как к щекам приливает жар. — Просто физическая близость и любовь — это разные вещи, Игорь.
— Да неужели? — он откинулся на спинку плетеного кресла и усмехнулся.
Усмешка вышла неприятная, совсем не похожая на те открытые улыбки, к которым она привыкла за три месяца.
— Знаешь что, Света, мне тридцать пять лет. Я не мальчик, чтобы бегать за женщиной, которая «разбирается в себе». Если тебе нужно разбираться — разбирайся, кто ж тебе мешает. Только давай без этих вот соплей про «ты мне нравишься, но я тебя не люблю». Ты определись для начала, чего ты вообще хочешь.
— Я не знаю, чего я хочу, — выпалила Света, и в этот момент ей стало по-настоящему страшно, потому что она услышала саму себя со стороны и поняла, как жалко звучат ее слова.
— Я так и думал, — Игорь подозвал официанта, и Света поначалу решила, что он хочет сделать дополнительный заказ или попросить счет, но то, что произошло дальше, заставило ее буквально остолбенеть.
— Будьте добры, разделите счет, — сказал он официанту, молодому парню с бейджиком «Станислав» и выражением крайней неловкости на лице. — Пасту с морепродуктами и бокал шардоне запишите на даму, а мой ризотто и минеральную воду на меня. И чек принесите отдельно, пожалуйста.
Официант кивнул и исчез, а Света смотрела на Игоря во все глаза, все еще не до конца понимая, что это — неудачная шутка или он действительно серьезно.
— Ты сейчас шутишь, да? — спросила она, чувствуя не обиду даже, а скорее недоумения пополам с унижением.
— Нисколько, — он вытащил из кармана бумажник, отсчитал купюры и, когда официант принес два отдельных чека, положил на свой ровно ту сумму, которая была указана в строчке «Итого», а сверху добавил сто рублей, которые аккуратно придвинул к краю стола. — Это на чай. Всего хорошего, Света. Надеюсь, с самоанализом у тебя сложится удачнее, чем с отношениями.
И он встал, задвинул кресло, взял свою ветровку, висевшую на спинке, и вышел из кафе, даже не обернувшись. Света осталась сидеть за столиком, перед недоеденной пастой и недопитым вином, глядя на две бумажки с чеком, на сто рублей чаевых и на дверь, за которой только что скрылся человек, которого она, как выяснилось, совершенно не знала.
Всю дорогу до дома она ехала в такси и перебирала в памяти сцены последних трех месяцев, пытаясь понять, в какой момент она упустила ту сторону Игоря, которая проявилась сегодня. Они ездили за город на шашлыки, он возился с мангалом, пока она нарезала овощи. И все это было так по-семейному, так уютно, что она почти поверила, будто из этого может что-то вырасти. Они ходили в театр на «Вишневый сад», и он потом полчаса рассуждал о том, что Лопахин собирательный образ русского предпринимателя, который не может совладать с собственной рефлексией, и Света тогда подумала: «Надо же, какой умный, какой тонкий человек». А теперь этот тонкий человек оставил ее в кафе с раздельным счетом и ста рублями чаевых, как будто она была не его девушкой, а случайной знакомой, с которой он поужинал.
Дома Света первым делом налила себе кофе, потом передумала и достала из холодильника бутылку просекко, открытую еще в прошлые выходные, когда они с Игорем отмечали какую-то его рабочую победу. Вино уже выдохлось, но ей было все равно. Она набрала номер Ленки, своей ближайшей подруги, с которой они дружили еще с института и которая обычно умела находить нужные слова.
— Алло, Лен, ты не занята? — выдохнула Света, когда на том конце сняли трубку.
— Да нет, смотрю какую-то туфту по телевизору и туплю, — отозвалась Ленка. — А ты чего как пришибленная?
— Я сегодня рассталась с Игорем.
— В смысле рассталась? Вы же вроде вчера еще на рынок вместе ездили за какими-то специями для плова, он тебе еще мельницу для перца купил. Ты же вроде была довольна, что он такой хозяйственный, и вдруг рассталась? Что случилось?
Света пересказала ей сцену в кафе, стараясь ничего не упустить. И чем дольше она говорила, тем более дикой казалась ей самой вся эта ситуация.
— Он реально разделил счет? — переспросила Ленка, когда она закончила. — Вот прямо при официанте? И положил сто рублей сверху?
— Ага. И сказал: «Это на чай. Всего хорошего, Света». И ушел.
— Слушай, ну ты, конечно, тоже не подарок, — Ленка вздохнула в трубку, и по этому вздоху Света поняла, что сейчас последует длинная тирада. — Ты ему три месяца голову морочила, он к тебе со всей душой, а ты ему в кафе заявляешь: «Любви нет, но ты мне нравишься, дай подумать». Он тебе что, девятнадцатилетняя девочка, чтобы ждать, пока ты созреешь? Мужику тридцать пять, он хочет определенности, а ты ему непонятно что предлагаешь. Ситуация максимально унизительная для вас обоих. Ты же ему фактически сказала: «Ты хороший, но я тебя не хочу». А он тебе ответил: «Окей, тогда плати сама за свою пасту». По-моему, честно.
— Лен, я пыталась быть честной с ним, я не хотела ему врать, — Света почувствовала, что сейчас расплачется, и сдержалась только огромным усилием воли.
— Свет, честной надо было быть с первого дня, а не через три месяца, когда он уже тебя с родителями познакомил. Ты сама-то определись, чего ты хочешь. Может, тебе не Игорь нужен, а просто чтобы тебя кто-то любил и создавал фон, пока ты там рефлексируешь о своем бывшем?
— При чем тут Андрей вообще?
— При том, что ты уже десять лет ни с кем не можешь построить нормальные отношения, потому что все время сравниваешь всех с бывшим мужем, с которым у тебя были эти твои пресловутые бабочки. Свет, бабочки — это гормоны, а гормоны кончаются через пару лет, и тогда начинается обычная жизнь. Андрей твой, между прочим, после того как ваши бабочки передохли, свалил к молоденькой девице, и где он сейчас? Где твои бабочки? Давай расскажу — они у той девицы, а потом будут у следующей, потому что такие, как твой Андрей, они не про отношения, они про вечный поиск дофамина. А Игорь, при всем его хамском поведении в кафе, был настроен на что-то серьезное, и ты это знаешь.
Света ничего не ответила. Она смотрела на выдохшееся просекко в бокале и думала о том, что Лена, как всегда, права в главном, но ошибается в деталях. Дело было не в Андрее, не в бабочках, а в том, что она действительно не любила Игоря и не могла заставить себя полюбить, сколько бы ни убеждала себя в его замечательности. И его сегодняшняя выходка с раздельным счетом вовсе не делала его в ее глазах злодеем, а скорее показывала то, что она и так чувствовала все это время: они совершенно чужие люди, которые пытались играть в отношения по правилам, придуманным кем-то другим.
Через час после разговора с Леной, когда просекко кончилось и наступила тоскливая ясность, какая бывает только после пары бокалов вина в пустой квартире, Света вдруг взяла телефон и набрала номер, который не набирала уже года четыре. На том конце ответили не сразу. Она успела посчитать семь гудков и уже хотела сбросить, но тут раздался знакомый голос.
— Света? — Андрей говорил чуть медленнее, чем она помнила, но интонации были те же самые, узнаваемые с первой ноты.
— Привет, — сказала она. — Не разбудила?
— Да нет, я только с работы вернулся. А ты чего звонишь? Что-то случилось?
— Ничего не случилось, просто захотелось тебя услышать, — ей вдруг стало легко и просто, как не было уже много лет. — Слушай, а помнишь наше кафе на Чайковского?
— Которое с плетеными креслами? Конечно помню, — Андрей усмехнулся в трубку, и по звуку она поняла, что он, скорее всего, курит на балконе, как делал когда-то, когда они еще жили вместе. — А что, оно еще работает?
— Работает. Я там была сегодня. Знаешь, со мной сегодня произошла максимально идиотская история. Я три месяца встречалась с одним мужчиной, хорошим в общем-то человеком, и попыталась честно сказать ему, что у меня к нему нет чувств, и знаешь, что он сделал? Разделил счет в кафе, положил сто рублей чаевых и ушел. Вот просто встал и ушел, оставив меня с моей пастой и моими сомнениями.
Андрей хмыкнул и сказал:
— Слушай, а мужик-то не дурак, оказывается. Не в смысле что он правильно сделал, это свинство, конечно, но по-своему красиво. Ты ему три месяца голову морочила, он это терпел, а потом, когда ты решила расставить все точки над «i», он просто взял и расставил свои точки. Не те, которых ты ожидала, но зато предельно ясные. Ты теперь хотя бы знаешь, что он к тебе испытывает.
— И что же он ко мне испытывает?
— Раздражение, обиду и желание задеть. Что еще может испытывать мужчина, которому женщина говорит: «Ты хороший, но любви нет»?
— А что, надо было врать?
— Врать не надо. Но и говорить так, как ты сказала, тоже не надо было. Ты по сути ему заявила: «Я все эти три месяца тебя использовала, чтобы проверить, могу ли я полюбить». И знаешь что, Свет? Я тебе такую штуку скажу. Ты мне позвонила не потому, что хотела меня услышать. Ты мне позвонила, потому что после истории в кафе тебе нужно было убедиться, что ты еще способна испытывать эмоции. И я тебе отвечаю — способна. Я рад тебя слышать, но давай не будем делать вид, что дело во мне или в том парне, которому ты сегодня устроила сцену в ресторане. Дело в тебе, Света, и тебе пора с этим что-то решать.
Она хотела что-то ответить, но в трубке уже пошли короткие гудки. Андрей повесил трубку, и это тоже было вполне в его духе. Света отложила телефон в сторону и долго сидела на диване, обхватив колени руками, а потом встала, подошла к зеркалу в прихожей и посмотрела на себя. Тридцать пять лет, две морщинки у глаз, которые не брал никакой крем, слегка поплывший овал лица, усталые глаза. Она попыталась улыбнуться своему отражению, и улыбка вышла дерганой, неубедительной, как у человека, который давно разучился радоваться по-настоящему.
Утром следующего дня Света проснулась от звонка мобильного. На экране высветился номер Ленки, и Света, еще толком не проснувшись, провела пальцем по экрану.
— Ты что, еще спишь? Десятый час уже! — Ленкин голос звучал бодро и требовательно.
— У меня выходной, имею право, — буркнула Света, переворачиваясь на другой бок.
— Короче, я тут всю ночь думала о твоей ситуации и поняла кое-что важное. Ты вчера сказала Игорю, что тебе нужно подумать и разобраться в себе, так?
— Так, — Света села на кровати и потерла глаза.
— А ты заметила, что ты эту фразу используешь уже не первый раз в жизни? Я тебя знаю пятнадцать лет, и ты последние десять лет постоянно «разбираешься в себе». Сначала после развода с Андреем — три года разбиралась. Потом был Олег, с которым ты встречалась полгода, а потом сказала ему ровно то же самое — «мне нужно понять, что я чувствую». Он, кстати, обиделся смертельно и до сих пор с тобой не здоровается на общих тусовках. Потом был Вадим, он тебя вообще на руках носил, но ты через два месяца заявила ему, что между вами нет «искры». И вот теперь Игорь. Ты замечаешь систему?
— Лен, я не знаю, что ты хочешь от меня услышать. Я не могу встречаться с человеком, к которому ничего не чувствую.
— А ты вообще способна что-то чувствовать? Серьезно, Свет. Ты мне вчера сказала, что у тебя в животе были бабочки, когда тебе было двадцать. Двадцать, Света! Тебе сейчас тридцать пять. Ты пятнадцать лет носишься с этими бабочками, как дурак с писаной торбой, и ищешь мужчину, который вызовет у тебя такую же реакцию, как двадцатилетний студент архитектурного. Но тебе уже не двадцать, и мужчины вокруг тебя взрослые, сформировавшиеся люди, а не восторженные мальчики. А ты все ждешь, что у тебя в животе что-то там затрепещет. Может, хватит уже? Может, пора понять, что любовь после тридцати выглядит иначе?
— И как же она выглядит, по-твоему? — тихо спросила Света.
— Она выглядит как желание быть рядом с человеком, даже когда он тебя бесит. Как готовность звонить ему в конце рабочего дня и рассказывать всякую ерунду, потому что тебе просто хочется слышать его голос. Как совместные поездки к его родителям, которые тебе не нравятся, но ты едешь, потому что ему это важно. Вот как это выглядит. А ты ждешь фейерверка, которого не было уже десять лет и, скорее всего, уже не будет, потому что твоя гормональная система перестроилась, и это нормально.
— То есть ты предлагаешь мне встречаться с человеком только потому, что это удобно и рационально?
— Я предлагаю тебе перестать врать самой себе. Скажи честно: ты не с Игорем рассталась вчера. Ты рассталась с образом идеальных отношений, который застрял у тебя в голове с двадцати лет. Ты ему не любовь не могла дать, ты вообще не понимаешь, что такое любовь без драмы. Для тебя любовь — это когда больно, страшно и бабочки в животе, а по-другому ты просто не умеешь. И Игорь это понял.
Света слушала подругу и понимала, что та в очередной раз бьет в самую точку, и от этого понимания становилось тошно и гадко, но в то же время где-то на самом дне этого гадкого чувства зарождалось что-то, похожее на облегчение.
Через неделю Света сидела в том же самом кафе на Чайковского, только теперь одна. Перед ней стояла чашка капучино и лежал раскрытый ноутбук, на экране которого мигал курсор в пустом текстовом документе. Она решила написать Игорю письмо. Не для того, чтобы вернуть его, а для того, чтобы объяснить, что именно пошло не так и почему она оказалась одна в свои тридцать пять лет, несмотря на то что вокруг было полно достойных мужчин, готовых строить с ней отношения. Она писала и стирала, писала и стирала, а потом вдруг поняла, что никакого письма не нужно. Нужно просто жить дальше и перестать наконец требовать от себя и от других невозможного.
За соседним столиком сидела пара — парень лет двадцати пяти и девушка примерно того же возраста. Они держались за руки и разговаривали вполголоса, периодически смеясь каким-то своим шуткам. Света смотрела на них без зависти и без грусти. У них свои бабочки, свои ссоры, свои примирения и свои ошибки. И это нормально. А у нее будет своя жизнь — спокойная, ровная, может быть, одинокая, но зато честная. И когда-нибудь, возможно, она встретит человека, с которым ей будет просто хорошо — без бабочек, без драм, без истерик, — и, может быть, именно это и будет той самой любовью, которую она так долго искала. А может, и нет. В конце концов, жизнь не обязана соответствовать романтическим сценариям, которыми нас пичкают с детства.
Она допила кофе, закрыла ноутбук и попросила у официанта счет. Когда тот принес бумажку с итоговой суммой, Света посмотрела на цифры, улыбнулась своим мыслям и положила сверху триста рублей чаевых. Просто так, без всякой причины, просто потому что ей вдруг захотелось сделать что-то щедрое и бессмысленное. Официант поблагодарил, а она вышла из кафе и пошла по вечерней улице, вдыхая теплый июньский воздух и чувствуя, как впервые за долгое время ей не хочется никуда бежать, никому ничего доказывать и ни перед кем оправдываться.