Лондонская толпа в 1814 году вырывала волоски из гривы его коня на сувениры. А через четыре года старый атаман умирал на тихом донском хуторе, в полузабытьи, и рядом не было ни одного из тех, кто кричал ему «виват» на Темзе.
Матвей Иванович Платов прожил жизнь, которая на середине ломается надвое. До 1812 года это лихой казачий командир, сын войскового старшины, выслуживший из урядников в графы. После 1812-го это уже не человек, а почти икона: его лицо чеканят на медалях, в его честь называют корабли, Оксфорд вручает ему почётный диплом, а казаки на Дону смотрят на него как на живого святого. Между двумя половинами лежит один год, который всё перевернул.
Родился он в 1753-м, в станице Старочеркасской. Отец служил, и Матвей с тринадцати лет уже сидел в седле при канцелярии Войска Донского. К двадцати с небольшим он водил полк и прославился в бою на реке Калалах, где с горсткой казаков отбил многотысячную крымскую орду. Позже, под началом Суворова, брал Очаков и Измаил. Суворов любил его за злую сметливость и казачью наглую храбрость. Платов отвечал почти сыновней преданностью. Эта школа, школа марша, ночной атаки и быстрого решения, осталась с ним навсегда.
Павел I, как многие помнят, человек был резкий. В 1797 году он отправил Платова в Костромскую ссылку, потом в Петропавловскую крепость, по доносу и без внятной вины. Атаман отсидел почти три года, и из казематов его вынул уже новый император. Александр I вернул его на Дон, а в 1801-м поставил наказным атаманом Войска. Платов начал с того, с чего начинают редкие администраторы: перенёс столицу Войска из старого, заливаемого водой Черкасска в новое место и заложил Новочеркасск. Город он чертил почти сам, упрямо, со старомодным размахом.
А потом был 1812 год.
Про этот год про Платова написано много, и всё равно мимо проходит главное. Его казаки не выигрывали Бородина и не брали Москвы. Они делали другое: они не давали Наполеону дышать. Сначала прикрывали отход русских армий, потом, в обратном движении, висели на хвосте Великой армии от Малоярославца до Немана. Под Миром, Романовом, Колоцким монастырём, на переправе через Вопь, у Красного, у Березины казачьи лавы Платова рвали французские колонны на куски. Кутузов, человек скупой на похвалу, в письме жене бросил о казаках, что они «делают чудеса». В октябре 1812-го за заслуги в кампании Платов получил графское достоинство.
Заграничный поход добавил к этой славе ещё один слой, уже европейский. В 1813-м он бил французов под Альтенбургом, в 1814-м его казаки шли на Париж. И тут случилось то, что превратило донского атамана в мировую знаменитость.
Англия влюбилась в него. Не в Александра I, не в Барклая, а именно в Платова. Когда летом 1814-го русский император привёз свиту в Лондон, толпа узнавала и приветствовала прежде всего казачьего атамана. Газеты печатали гравюры. Оксфордский университет 14 июня дал ему степень доктора права. Лондонский Сити поднёс почётную саблю и грамоту. Дамы выпрашивали локон, носили броши с его профилем. Сохранилось упоминание, что одну из новых английских скаковых лошадей назвали в его честь. Платов на всё это смотрел с тяжеловатой казачьей усмешкой, кланялся, благодарил, пил здоровья и явно скучал.
Он рвался домой.
Дома ждал Новочеркасск, который надо было достраивать. Ждала войсковая канцелярия с бумагами, к которым атаман всегда относился без любви. Ждали земельные тяжбы, недовольство старшин, неурожаи на Дону. Ждала старость, о которой он, кажется, ни разу всерьёз не думал, пока не догнала его сама.
Вы заметили, как часто в русской истории герой возвращается с войны и натыкается дома на стену? Платов наткнулся.
Война закончилась, и оказалось, что управлять Войском в мирное время совсем не то же, что водить полки. В Петербурге смотрели на казачью вольницу с подозрением и хотели порядка, ревизий, единого устава. Старый атаман, привыкший к простой казачьей субординации, тонул в бумагах и тяжбах, обижался, не всегда понимая, чего от него хотят. Отписки шли в Петербург, в Петербурге читали неохотно, а здоровье Платова с каждым месяцем становилось хуже.
Ещё в военные годы он овдовел во второй раз: не стало Марфы Дмитриевны, с которой он прожил почти тридцать лет. Дети болели. Хозяйственные дела на Дону шли тяжело. К этому добавилась ещё одна тихая боль, о которой биографы пишут осторожно: атаман стал крепко пить. Не от разгула, как раньше с гусарами и казаками после удачного боя, а уже по-стариковски, в одиночку, чтобы заглушить.
В 1816-1817 годах его всё реже видят на людях. Он подолгу живёт на своём хуторе Еланчик, потом в Мишкине, под Новочеркасском. Принимает гостей, но мало. Сохранились воспоминания одного из адъютантов: атаман сидел у окна, смотрел на степь и долго молчал, а потом, не оборачиваясь, говорил, не то про турецкую кампанию, не то про Бородино, не то ни про что. С 1817 года к нему всё чаще зовут врачей. Диагнозы того времени осторожны: «нервическая горячка», «застарелая подагра», «слабость грудная». Под этими словами легко угадать общий износ человека, у которого за плечами полвека верхом и пять войн.
Зимой 1817-1818 года он почти не встаёт. В Петербург летят прошения об отставке, оттуда отвечают вежливо, но отставки не дают: имя атамана нужно, даже если самого человека уже почти не осталось. 3 января 1818 года по старому стилю Матвей Иванович умер на хуторе Еланчик, в своём имении. Ему было шестьдесят четыре года.
Похороны прошли скромнее, чем можно было ожидать после Лондона и Оксфорда. Гроб привезли в Новочеркасск, отпевали в недостроенном Вознесенском соборе, который он сам начал. Часть казачьей старшины приехала, петербургских лиц было мало. Александр I прислал рескрипт с тёплыми словами, но сам, как водится, отсутствовал.
А дальше с прахом атамана случилась история, по которой, как по компасу, видно, как менялось отношение к его памяти. Сначала Платова похоронили в фамильном склепе при соборе. В 1875-м, когда собор перестраивали, прах перенесли. В 1911-м, к столетию Отечественной войны, останки торжественно вернули в Вознесенский собор Новочеркасска, под главный купол, рядом с другими донскими героями. В 1920-е советская власть склеп вскрыла и осквернила, прах атамана выбросили. И только в 1993-м его перезахоронили заново, по найденным фрагментам и старым документам, в том же соборе. Получается, могилу Платова тревожили четырежды. Чтобы найти ей покой, понадобилось почти двести лет.
С наследием вышло проще и сложнее одновременно. Город, который он заложил, стоит. Новочеркасск так и остался казачьей столицей, и площадь перед собором называется Соборной, а памятник Платову на ней ставили, сносили и ставили заново дважды. Первый, работы Клодта, поставили в 1853-м, при Николае I. В 1923-м его убрали, переплавили часть бронзы. В 1993-м памятник восстановили по старым чертежам и фотографиям. Атаман снова стоит на коне, в той же позе, в которой стоял при жизни перед своими полками.
В народной памяти ему повезло больше, чем многим современникам. Лесков в «Левше» сделал Платова почти сказочным героем, упрямым казаком при царе, который не даёт англичанам обмануть русского человека. Лесковский Платов не совсем тот, что был на самом деле. Но именно лесковский образ ушёл в школьные хрестоматии и закрепился.
А настоящий Матвей Иванович, тот, что в последние месяцы сидел у окна в Мишкине, остался почти неизвестен. Про него редко вспоминают, что он был дважды вдовцом, что любил детей и тяжело переживал смерть старшего сына Ивана, что писал письма с орфографическими ошибками и стеснялся их, что в Лондоне на торжественном обеде встал и сказал короткий тост по-русски, потому что французского толком не выучил.
Он не был ни идеальным администратором, ни сложным стратегом уровня Барклая. Он был тем, кем родился: казачьим командиром, рождённым для скачки, ночного перехода, внезапного удара. Когда война ушла, ушла и его стихия. Оставшееся время он доживал почти на ощупь.
В этом, наверное, и есть самая тихая часть его судьбы. История любит героев, пока они в седле. Что с ними после, её занимает редко. Платову повезло, что Дон не дал его забыть, и не повезло, что между лондонским триумфом и могилой на хуторе уместилось всего три с половиной года.
Если вам случится оказаться в Новочеркасске, постойте минуту у собора. И подумайте сами, кто из двух Платовых, тот, что на коне над площадью, или тот, что молча смотрел в степь из окна, ближе к настоящему. У каждого, кто читал про него, ответ обычно свой.