- от VictoryCon
Премьера в ТЮЗе им. А. А. Брянцева прошла с оглушительным успехом. Режиссёр Илья Архипов раскрывает, почему в его спектакле ведьма стала центральным образом, как он ввёл в историю то, чего нет у Гауфа, и почему история о носатом карлике на самом деле — про взросление, буллинг, материнскую слепоту и вечный поиск внутренней красоты.
Почему именно «Карлик Нос» Гауфа и именно сейчас?
Обожаю немецкую сказочную литературу. Она напоминает мне русские сказки, потому что чаще всего это истории про метаморфозы, про трансформацию человека. Это путь от мальчика к юноше, от юноши к мужчине, от мужчины к старику, мудрецу.
Эту сказку мне хотелось поставить очень давно. Признаюсь, это вторая попытка. Первая была настолько давно, что тогда мне казалось, будто спектакль должен быть на стыке театра кукол и живого актёрского плана. Но для этого есть огромное количество талантливых режиссёров театра кукол.
Мне очень нравятся истории с ведьмами, чудесами, перевоплощениями. Взросление Якоба, которое мы с артистами создали, очень напоминает переходный возраст. Мы меняемся с возрастом, в нас происходят физиологические изменения. Когда я был моложе, было модно носить чёлки, закрывающие пол-лица, из-под которых торчал только нос. Постоянные изменения, новые запахи, волосы, прыщи… Подросток смотрит на себя и думает: «Какой я урод!» Мы все через это прошли, а некоторым ещё предстоит. В этот момент важно, чтобы рядом оказались люди, которые объяснят и покажут своим теплом, хорошим отношением, добрым взглядом, вовремя сказанным словом, что это совершенно нормально. Это напоминание родителям. Потому что… а кто, если не взрослые?
Ещё вчера Якоб был эталонным красавцем, которого все любили, а сегодня у него огромный нос, горб, длинные руки — это новое существо. Он не похож на остальных, он подвергается буллингу. Но в начале своего пути в образе этого существа он ещё такой же, каким был вчера. А вот каким он станет, пройдя этот путь, сохранит ли в себе тепло и свет — большой вопрос.
Я цитирую одного светлого волшебника из книг Роулинг: «В тёмные времена особенно хорошо видно светлых людей».
Наверное, это про надежду, про то, что всё мрачное — конечно.
То есть ведьма, по сути, не зло…
Нет, ведьма — это я!
Ведьма не может быть злом. Само определение ведьмы в русских сказках — «ведающая мать». В сказке Гауфа ведьма появляется каждые пятьдесят лет. Это значит, что что бы ни происходило — она возвращается. В спектакле это очень чётко показано: как только ликующий народ идёт в свою сторону, ведьма идёт в другую. Это не значит, что она куда-то исчезла. Вообще, зло никуда не исчезает. Оно просто уходит в другое место, продолжает свой путь — в данном случае в образе ведьмы. Это её личная кабала, её путь, круг ада — называйте как угодно. У неё есть высокая цель — она хочет быть лучше, но это не всегда получается. Как только она становится красивой, это уродливое нутро, эта белая душа начинает вырываться наружу.
У меня есть подруга-актриса… Мне важно её мнение, и, ставя «Карлика», я спросил у неё: «Ну, как?» Она ответила: «Ну, это просто красиво». «Просто красиво??? Пойди и сделай это «просто красиво»!» Когда мы смотрим на рассвет, закат, полнолуние, роскошные розово-оранжевые цвета небес… Мы говорим, что это «просто красиво»? Нет, мы восхищаемся, потому что в этот момент всё сошлось: все лучики собрались воедино. Красиво визуально, звуки, твои мысли — всё совпало. И вот это состояние, эта красота — это совсем не «просто»! Это очень сложно! Должно всё сойтись, чтобы у ведьмы получилось. Но это почти невозможно. Этот спектакль не столько про Якоба и Карлика Носа, сколько про эту ведьму. Этого нет в оригинале — в книге она не становится молодой даже на время. Я это ввёл, потому что у Гауфа есть и другие сказки, даже притчи, в которых эти герои существуют. А ещё очень много прекрасной сказочной литературы, в которой поднимается эта тема: у Гофмана, Гоголя… Тема поиска красоты и сохранения в себе определённых качеств очень часто поднимается. Она прекрасна именно для детского и семейного спектакля. Детский спектакль обязан быть сложным. В плане образности он должен быть гораздо тщательнее продуман, потому что взрослый смотрит через призму жизненного опыта. Для юных зрителей это, возможно, первое и самое важное знакомство с театром.
Почему ведьма – это Вы?
Потому что я тоже в вечном поиске. Только появляюсь чаще, чем раз в пятьдесят лет.
Зрители привыкли видеть ведьму в чём-то чёрном — плащ, платье, черные волосы… Вы сказали «белая душа» и ведьма у вас белоснежная. Почему?
Это сложный образ. Но нам с художником Аленой Песковой было абсолютно понятно: это белое пятно. Она, как белая ворона, вычленяется из общества. Все — пёстрые, яркие, природных оттенков: горчичный, зелёный, оранжевый, вишнёвый, а она — белая. Концептуально это кость. То, что невозможно изменить, если только не рубить, не ломать. Это скелет.
Бродский говорил, что человек страшнее, чем его скелет. Когда она становится молодой, эта кость обрастает мясом, поэтому вторая ведьма — красная. Это то самое мясо, оболочка, которая наращивается на кость, то, что скрывает её. А до этого она просто косточка.
Опять же, апельсиновая косточка — отсылка к английской культуре: пять апельсиновых косточек в конверте — это знак смерти. Форма головы — это зерно. Посадили — и пока не знаем, что из него вырастет… Надо же её полить…
Как родился удивительно пронзительный диалог ведьмы со своим альтер-эго? Мне кажется, он откликнулся в каждой зрительнице, потому что вопрос вечной красоты и молодости в какой-то степени присущ каждой женщине. Возможно, и мужчинам тоже.
У мужчин, мне кажется, это происходит иначе. Мне очень нравятся возрастные изменения, нравится, когда мне дают больший возраст.
Поскольку всё либретто и инсценировку я писал сам, пришлось поговорить с той частью меня, которой не существует: у меня нет стороны, которая боится стареть. Но есть классный инструмент — он называется фантазия. Это, наверное, то, что очень помогло. Мой педагог по речи Елена Игоревна Черная всегда говорила, что этот инструмент нельзя недооценивать. Фантазия — это то, без чего театра быть не может. Если мы вспомним истоки театра — две палки, тряпка — и вот тебе на площади итальянского городка играет комедия дель арте: «Представьте — тут дворец!», и у каждого зрителя он свой. Шекспировский театр: табличка «ЛЕС», табличка «ГОРОД», табличка «СКЛЕП», «ДВОРЕЦ», «ЗАМОК»…
Глубокой ночью, часа в три-четыре — а в это время, по Ремарку, приходит вдохновение, — я долго работал над этой сценой. Этот большой стол, за которым она, казалось бы, разговаривает сама с собой, но видит перед собой этот белый образ. Опять же, почему белый? Возможно — смерть. Она сидит в другом конце стола, страшная, очень страшная. Это две точки — от Белой к Красной ведьме — момент волшебства, колдовства, а в обратную сторону — понимание, куда она вернётся в случае неудачи. Дома я «посадил за стол» этих двух прекрасных женщин и, уже зная, какие актрисы у меня работают, немного разобрав с ними материал, поговорил с обеими ведьмами и записал.
Мы дважды посмотрели спектакль, но он уже разобран нами на цитаты, которые живут с нами каждый день! Особенно, когда ведьма впервые видит Якоба и его мать.
Это чудеса компиляции. Когда ты смотришь на то, что будет полезно персонажу, а не на то, что будет «продаваться». В этом эпизоде ведьма раскочегаривает Якоба, заводит его на конфликт и обзывательства — то, чего нет у Гауфа. Я против наказания просто потому, что можно наказать. В этом есть несправедливость, и, мне кажется, я их немножко выравниваю.
Одна актриса мне сказала: «Я не согласна. Я сегодня ехала в метро с ребёнком, и мне никто не уступил место. Вот я бы наказала того, кто сидит и не уступает. Поэтому я понимаю, за что ведьма наказала Якоба». А я не понимаю. Она может спровоцировать его на то, чтобы он её обругал, создать пространство, подвести его к тому, что из него что-то вырвется. Не может мальчик, который только что был таким прекрасным ангелочком, выпалить ей: «Брюква!» Должно что-то произойти. Для него всё началось с Цирка Чудес, где мадам Фрик показывает несчастных, рождённых с какими-то дефектами, не похожих на других. Он смотрит и не понимает, как так можно! Это нечестно, несправедливо: «Разве они виноваты?» В Средневековье это была обычная практика. Физические недостатки были нормой — медицина была не развита, антисанитария, кровосмешение… Женщины в эпоху барокко и рококо перетягивали корсеты, чтобы плод деформировался, понимая, что это принесёт им денег. Это история «Крошки Цахеса»: мать, которая отдаёт своего ребёнка. Она не может прокормить даже себя, не то что ребёнка! А себя прокормить гораздо проще.
Откуда в Вас такая любовь к сказкам?
Во-первых, мой первый спектакль — по сказке. «BAJKI. Сказки для взрослых». Это легендарный спектакль. Это был совершенно самостоятельный проект на сцене Театра эстрады. Мы играли его полгода при полных аншлагах. Старинные французские, чешские, польские баллады, игра света, звука, постановка, в которой каждая деталь что-то значит. В начале пути мне казалось, что каждый жест должен быть поворотным. За счёт света мы «прокатывали» солнце по сцене, а ведь тогда у нас не было такой роскошной техники, как сейчас. И в «Карлике» тоже есть некоторые образы из того спектакля.
Я обожаю сказки! Всё начинается со сказок и колыбельных. Мне кажется, это то, что понятно, доступно, то, к чему люди всегда открыты. Я — всегда открыт. У меня был период, когда за три года я поставил семь детских семейных спектаклей на разных площадках. Сказки, сказки, сказки… очень разные… «Чиполлино», «Рикки-Тики-Тави», «Злючка» — про маленькую ведьму… Как без сказок? Это то, с чего всё начинается! Ты вроде только нащупал какой-то сюжет, но на него можно столько накрутить! Целую вселенную можно создать! И людей можно пригласить — они тоже будут наполнять эту историю. Бесконечная сказочная вселенная с игрой внутри.
Если мне предложат поставить какой-нибудь глубокий драматический спектакль или сказку — я выберу сказку. Подход у меня будет такой же, как к драматическому спектаклю, но ещё он будет наполнен разными сложными образами.
Я всегда рассказываю артистам, откуда вырос образ. Это важно, артисты должны понимать, почему их герои такие.
Было неожиданно увидеть Якоба после превращения не в гриме с длинным носом, а существом с огромной головой. Как появилась эта голова?
Это сложная история. Изначально было решено иначе. Но прошло время, одна идея одновременно возникает в двух частях планеты, и кто быстрее её воплотит, тому она и достанется. Главное — вовремя зайти в интернет и посмотреть, не сделали ли коллеги что-то похожее. К сожалению, мы не успели сделать то, что хотели изначально: маску, которую мы планировали для этого персонажа, воплотил другой театр, тоже для «Карлика Носа». Мы расстроились, потому что театр использовал её просто как маску, а у нас предполагалась целая концепция. Мы начали фантазировать. Маску не хотели, хотели, чтобы это было существо. Актеры должны были проникнуться к персонажу без глаз. Все эмоции можно передавать только за счёт тела. Это золотые ручки Алены Песковой и Иры Алексеевой, которые всё сложили, пересобрали.
На примерках вроде всё классно, а на сцене видишь, что нужно что-то добавить, переделать. Русский театр я всегда сравниваю с полотнами Врубеля, который до последних своих дней прятался в выставочных залах и дописывал, дорисовывал… Позу Демона он делал более изломанной, живой. Люди наблюдали за этим — день ото дня Демон менялся, словно двигался. Мы так же — до последнего дописываем каждого персонажа.
Вы сказали, что очень любите сказки. Есть ли сказки, которые в детстве оставили особенно яркий след?
Я их почти все поставил! «Карлик Нос» — одна из таких сказок. Это было сильное впечатление.
Эта сказка заявлена у вас как «музыкальная страшилка». Вам в детстве было страшно её читать?
Нет, я вообще не боюсь таких вещей. Театральные люди склонны к какой-то мистификации. Актеры связывают себя с тем, что они делают, крепкими нитями. Иногда в театре действительно можно верить только в чудо. Я пропагандирую то, что театр — это живой организм. Когда попадаешь в театр, на какой-то период нужно разбудить его пространство, подарить ему часть своей жизни, услышать от него что-то в ответ и дальше с этим опытом идти.
Говорят, что театр — это шаманизм. Я согласен. У артистов есть целый набор ритуалов — кто-то стеночку потрогать должен, кто-то не ест, кто-то, наоборот, ест… В любом театре все люди живут под каким-то куполом неизвестности и сказочности. Как будто все под театром ходим. Либо ты планируешь с этим театром, либо он может тебя вытолкнуть, выжить, не пустить куда-то, закрыть какие-то ходы, водить одними и теми же дорогами… Театр — живое пространство! Иногда не даст лишний гвоздь забить. Лишний — не даст. И жертву свою возьмёт, если что-то не так: порезался, подвернул ногу, упал — это плата. Я убеждён в этом. Я знаю много артистов, которые знали, за что с них театр взыскал. Это ведь тоже сказка! Я одушевляю, казалось бы, неодушевлённое. Но для меня нет ничего более одушевлённого, чем театр. Я свой дом так не чувствую, как чувствую театр.
Существует ли в вашем воображении сказочный мир, о котором ещё никто не написал, о котором ещё никто не знает?
Думаю, наверняка есть. Мне кажется, что все сказки, которые мы с моей командой поставили в разных театрах, — это всё один мир. Мы даже делаем некие переклички персонажей из разных спектаклей, и взрослых, и детских, находим общие образы. Критики это называют «почерком». Есть звуки, которые используются во всех моих спектаклях. Например, тишина у меня звучит одинаково. Это действительно звук, он называется «фон тишины». В моём мире вот так молчат. Определённый свет. У нас есть позывные световых фильтров. Есть понятие «трупный свет»: «Таня, дай сюда трупный!» — и она чётко понимает, какой это свет. Это холодный белый, который придаёт лицу, как бы оно ни было накрашено, мертвенно-белый цвет. Цвет «Рикки» — это пустынно-песочный, арабский цвет. Дым тоже бывает разный. Про музыку и говорить не приходится. С музыкой бывает очень сложно, со словом ещё сложнее. Если я пишу либретто, мелодика речи везде одинаковая. Например, я люблю ставить ударения, глаголы в конце фразы.
Получается, что все поставленные вами сказки — это как раз и есть ваш сказочный мир, с которым вы знакомите зрителей?
Хочется верить, что да. У каждой сказки — своя особенность, культура, страна, оттенок. «Чиполлино» — это сказочная Италия, у неё своя история. Сказочная Англия у «Маленькой колдуньи» — это совсем другое. В русских сказках — самый объёмный, глубокий омут сказок. Каждый раз, когда дело доходит до русской сказки, я говорю: «Ну, скупнёмся!» И всегда непонятно, в холодную воду или в лаву будем прыгать.
Хочется коснуться ярмарки, с которой начинается действие спектакля. От неё не отвести глаз, но есть в ней что-то демоническое…
Это уже вторая ярмарка. Была поставлена Сорочинская ярмарка, теперь — средневековая. Опять же, есть схожесть элементов. Я не повторяюсь, но схожесть есть. Разная география, геометрия построения, совершенно разный метод. Есть такая страшная стихия, называется толпа. Этот эпизод посвящён стихии толпы. Она совершенно неуправляема. Ярмарка — яркий пример. Люди приходят купить, а кто-то — продать, кто-то получить информацию, а кто-то её отдать. Это — стихия. И это страшно. Это единственная стихия, которую я боюсь. Всегда вспоминаю сцену из мультика «Король Лев», где маленький Симба среди бизонов. Я вот так это ощущаю. Когда неуправляемая сила движется на тебя.
Но наряду с глубокими персонажами и стихиями мы видим очаровательных, комичных Министра левого и Министра правого…
Вообще, это один человек с раздвоением личности.
То есть это немного похоже на ведьму и её вторую личность…
Да-да. Это человек, который сам с собой спорит. Когда ты где-то прислуживаешь, бывает, что тебя раздирают два мнения — твоё и навязанное. Как шут при дворе короля. У них по одной рыжей руке: у одного — правая, у другого — левая. У него есть своё мнение и не совсем своё… Иногда нужно высказать мнение, которое не противоречит мнению короля. Поэтому в нём нет некой души. Даже интонации у него не сходятся с текстом. Сложно понять, что он хочет, потому что он сам этого не знает. Поэтому их двое. Я люблю этот приём и достаточно часто его использую. Когда человек разрывается внутри, я делю его напополам и веду таким образом весь спектакль. Изначально они должны были быть огромными громилами со странными высокими голосами, но получилось, что они разные — один высокий, огромный, второй поменьше и худенький. Становится понятно, что одна его часть маленькая и саркастичная, а другая — сильная и очень исполнительная.
Горе короля было сложно показать?
Нет, тяжело работать над счастьем. Подобрать слова к счастью гораздо сложнее, чем к печали. Мне так кажется.
Тема матери в этом спектакле оказалась особенно трагичной.
Здесь присутствует тема материнской слепоты. Ну как можно было очевидных вещей не замечать? Поэтому ей больно.
Артисты не сразу поняли, почему во втором отделении она несёт на себе дверь, почему она ставит на ней мелом крест. Крест — это мёртвый дом, там никто уже не живёт, она его ставит, чтобы к ней никто не стучался. Здесь явная отсылка к несению креста, да, она несёт на себе этот крест. А почему дверь? Да потому что она закрыла эту дверь перед сыном! В момент, когда ему была нужна помощь, вместо того чтобы сесть и поговорить. И несёт потом её как своё наказание, разговаривая со всем миром через закрытую дверь. Она чётко понимала, что это кто-то, кто ей близок, кого она чувствует, но она почему-то закрывается. Она всё потеряла, и эта боль делает её жестокой. Хотя ей не за что винить ни себя, ни людей, на которых она так обозлилась. Людей она тоже винит, гонит их. Они не нашли её сына, походили-походили, устали и перестали искать. Она считает, что это нечестно: королевскую дочь ищут семь лет, а её сына — нет. Но потом они все вместе воссоединились — отец и дочь, мать и сын, — они выравниваются на один уровень. В своём горе они НАД этим обществом. Когда несут веточки на казнь, мама несёт самую маленькую веточку. Она не может её не внести, потому что иначе она будет изгоем. Принести ветки к костру — это приказ короля. Кострища для ведьм, колдунов всегда собирались всем городом, потому что таким образом повязывались все. Одно убийство, разделённое на всех, — не такая большая ноша. Была такая средневековая мысль. Она была обязана это сделать.
Чем порадовали критики?
Не так давно на «Карлика Носа» написали прекрасную рецензию. Хотели поругать, но комплиментов сделали больше. Написали, что в спектакле нет конца, завершения, что по законам жанра нужен был финальный номер. По законам какого жанра? Мюзикла? — Да, конечно! Но это не мюзикл. Да, там есть мюзикловые приёмы, но скорее это зонги, музыкальные номера, которые продолжают действие спектакля. Даже номер у фрау Фрик очень круто продолжает действо.
Поругали, что нет финальной песни, написали так: «Чего не хватило, фантазии или бюджета?» Рассказываю: изначально не должно было быть никакой финальной песни. Точки там быть не должно, их жизнь продолжается. Город пошёл в одну сторону, ведьма — в другую. Нет точки в этой истории — вот в чём главная мысль этого хода. У зрителя не должно сложиться впечатления, что история закончилась. Она не заканчивается, ведьма будет приходить снова, снова и снова. Это спектакль про ведьму, а не про Якоба.
Зритель, выходя из ТЮЗа после «музыкальной страшилки», посмотрев сказку про ведьму и волшебный цветок одуванчик, сразу упирается в «Одуванчик» — символ доброты
Григория Потоцкого — скульптуру, возведённую в 2021 году. Вы задумывались об этом?
Нет, никогда об этом не думал! Чаще выхожу со служебного входа и смотрю на небо… Это шикарно! Одуванчик в нашей истории имеет большое значение, и это прекрасное наблюдение!
Что бы хотелось сказать людям, которые видят рекламу спектакля, но ещё не решились идти, читают отзывы, рецензии?
Не надо ничего читать, идите, смотрите! Ни один отзыв на свете, ни одно небольшое видео в интернете ничего не передаст! Если ты готов к своему личному жизненному опыту, к своему собственному впечатлению — надо идти. Люди редко пишут хорошие отзывы. Плохое написать проще, не хочется это в себе носить, важно показать, что не понравилось! А то, что понравилось, люди часто держат при себе, немножко жадничают этим счастьем…
Я — наоборот: если мне что-то понравилось, хочется кричать об этом: «Идите смотреть, пока спектакль идёт, пока можно!!!»
Мне кажется, всё будет хорошо. Спектакль будет развиваться, он живой и жить будет долго.
Я гарантирую, что он будет с каждым разом лучше, потому что артисты любят его. А это залог долгой жизни спектакля.
Виктория Кучма
Фото предоставлены пресс-службой ТЮЗа им. А.А. Брянцева