Мой папа был уличным музыкантом. Когда я произношу эту фразу, реакции людей самые неоднозначные.
Некоторые начинают считать его бездельником, кто-то даже маргиналом, чуть ли не нищим, что выпрашивал подаяние. Хотя у отца была и должность в школе искусств, и подработки в клубах. От подработок папа часто отказывался, даже если звали в элитное место. Там хозяин клуба диктовал, что играть и как играть.
На улице его ждали приятель-ветер, свобода, и зарабатывалось, как ни странно, больше. За пару часов в гитарном чехле оказывалось от пяти до пятнадцати тысяч, что в 2010–2015 годах было очень даже неплохо.
Папа давал людям нечто большее. Вокруг отца почти всегда собиралась толпа. Иногда она робко приплясывала, а порой и пускалась в полноценный танец.
Это выглядело как спонтанный праздник, а отец казался колдуном-менестрелем, зачаровавшим прохожих. Но волшебства не было — был ежедневный труд и нечеловеческое упорство.
Отец срастался с гитарой с пятнадцати лет. К моменту моего рождения они представляли собой единый организм.
Он занимался каждую свободную минуту. Когда папу хотели отдать в институт на несвязанную с музыкой специальность и единственным способом дать отпор был побег из дома, он сбежал. В 17 лет — в никуда, чтобы продолжить заниматься, чтобы не разлучили с гитарой.
Ни поста, ни даже рассказа не хватит, чтобы описать, сколько препятствий отец преодолел и сколько сил вложил в мастерство — нужен полноценный роман.
Я никогда не пойму, почему творческих людей в обществе считают бездельниками, а их работу — легкомысленным развлечением.
Сразу хочется начать объяснять, но... Осекаюсь.
Папа ничего не объяснял — вместо этого делал своё дело, не обращая внимания ни на чьё мнение. Мог стать знаменитым, но предпочитал играть на улицах — там ждали приятель-ветер, музыка без указаний, что играть и как играть, а ещё люди, которым папа её дарил.
А я могу лишь с восхищением повторять: мой папа был уличным музыкантом. Горжусь.