До 21 июня в Зеленом фойе МХТ имени А.П. Чехова продолжается выставка Музея МХАТ «Гамлет. Возвращение», на которой можно увидеть эскизы, костюмы, детали реквизита, документы, связанные с постановками этой трагедии Шекспира во мхатовском пространстве. От «Гамлета» Гордона Крэга и Константина Станиславского 1911 года – до новейшей версии истории о принце Датском в режиссуре Андрея Гончарова и с Юрой Борисовым в главной роли.
Дизайнер этой выставки, как и многих других экспозиций Музея МХАТ, – главный художник музея Вера Никольская. Вера – театральный художник с немалым опытом: после окончания постановочного факультета Школы-студии МХАТ она 11 лет работала главным художником Театра на Малой Бронной. Поговорили с ней о дизайне выставок и сценографии, о дороге в профессию и сокровищах Музея МХАТ.
– Вера, задачи, которые решает дизайнер выставок, похожи на те, что стоят в театре перед сценографом?
– Во многом да, ведь в обоих случаях это работа с пространством. Просто в музее условия более жесткие: у тебя в распоряжении есть зал с конкретными параметрами, и свое видение выставки нужно вписать именно в него, другого пространства не будет. Вот Зеленое фойе МХТ – оно вытянуто и разделено на отсеки, будто плацкартный вагон. И еще ты всегда очень зависишь от экспонатов, которые должны быть на выставке, в театре же тебя ограничивает только пьеса. Но, как и в случае с театральным пространством, здесь очень важна работа воображения, ощущение материала, фактуры. Например, для выставки о Гамлете пригодилось ржавое железо, ведь «всё прогнило в Датском королевстве». На большом листе, принесенном нами со свалки, болгаркой сделали прорези: название выставки, слово «Гамлет». Эти прорези-полоски перекликаются с деревянными шестами в противоположном конце зала, на которые надеты костюмы из спектакля Юрия Бутусова. А еще с ветвями на увеличенном эскизе художника Владимира Егорова, который в период работы над «Гамлетом» Гордона Крэга ездил в Данию и делал там зарисовки. Такая получилась перекличка вертикалей.
– Ты стала заниматься дизайном выставок по велению сердца или это так сложилось?
– Скорее так сложилось, хотя мне нравится. Вообще любой художник рано или поздно сталкивается с дизайном выставок, как минимум, показывая публике свои работы. В Школе-студии МХАТ, где я училась, был серьезный подход ко всему: к чертежам, подбору фактур, к показу эскизов-макетов тоже, нас учили быть уверенными во всем на 100%. Вплоть до того, что когда ты несешь работы на какую-то выставку, распечатай на всякий случай запасную этикетку. Нужно отвечать за то, что ты показываешь, чтобы это было красиво, опрятно, эстетично, представлено, так сказать, в лучшем свете и, желательно, изобретательным способом. Это я и стараюсь делать.
– Как ты решила стать театральным художником? И почему именно театральным?
– Меня все время ведет какое-то стечение обстоятельств. В детстве я мечтала быть капитаном дальнего плавания, но в мореходку меня бы точно не пустили родители. Ближе к окончанию школы собиралась стать дизайнером одежды, но в нашей стране случился очередной дефолт. Стало понятно, что планы останутся планами. Я жила в славном городе Борисоглебске Воронежской области, поэтому поступила в местный институт на учителя русского языка, литературы и английского языка. Там мне очень быстро стало скучновато. В это время при Борисоглебском драматическом театре имени Н.Г. Чернышевского набиралась студия. А этот театр – местная достопримечательность: город маленький, а театр достаточно приличный и большой, с залом на 500 мест, сейчас в нем есть и Малая сцена. Время от времени в Борисоглебск приезжают какие-то интересные режиссеры из Москвы, из Питера… В общем, это такое городское место притяжения.
– Ты пошла в студию, чтобы играть на сцене?
– Да, но скоро поняла, что актерство – это точно не мое, и ушла. А друзья, которые поступили в студию вместе со мной, там остались. Однажды они готовили спектакль, художник был самоучка, из актеров. Он придумал декорации, а костюмы никак ему не давались. И тогда мои друзья практически за шкирку затащили меня в театр, чтобы я нарисовала им костюмы. Я сопротивлялась, но нарисовала и это всем почему-то очень понравилось.
В итоге я там четыре года проработала. Делала костюмы, а потом уже и декорации к разным спектаклям. При этом несколько лет в трудовой книжке у меня значилось «актриса вспомогательного состава», потому что в театре не существовало должности художника по костюмам. Время было трудное, конец 1990-х – начало 2000-х. Наш директор Владимир Ильич, например, устраивал выезды театра по близлежащим деревням, где актеры выступали со сказками, а плату брали мешками овощей, круп. Из этих богатств потом в столовой директор, большей частью самолично, готовил еду, чтобы хоть как-то накормить труппу, потому что зарплаты, естественно, были мизерными.
– Этот опыт оформления спектаклей и позволил тебе, не имея художественного образования, поступить на постановочный факультет Школы-студии МХАТ?
– Думаю, да, ведь набирали курс художников-технологов, и то, что я уже четыре года отработала в театре, мне зачлось. Но вообще в Школу-студию я не собиралась идти, если честно. Просто в это время моя подруга по театру, актриса Ольга Бауэр, поехала поступать в Москву. И меня все буквально пинками выгнали тоже: поезжай, хотя бы узнаешь, какие там экзамены! Мы явились чуть ли не в последний день подачи документов. Поэтому у меня на протяжении всего обучения в Школе-студии была фотография на студенческом билете, где мне 14 лет. (Смеется.) Это у меня какие-то фотографии валялись в паспорте, а сниматься было лень, ведь я была уверена, что не поступлю. Думала, ну, сдам экзамен, провалюсь и поеду домой, не надо будет за документами возвращаться.
Я сходила еще на экзамен в ГИТИС. Там впервые в жизни рисовала портрет карандашом. Моделью был такой живописный персонаж, массивный дядечка с буйной кудрявой шевелюрой, с крупными чертами лица, большими глазами. Интересно было его рисовать! Мне сказали: всё хорошо, приходите на экзамен по живописи.
– Да ты просто самородок.
– Я подумала: «Это же надо краски покупать!» И не пошла. А потом начались экзамены в Школе-студии, и на коллоквиуме мне сразу поставили высокий балл. Я была первой на второй день коллоквиума, а накануне приемная комиссия принимала экзамен до полуночи. Летнее утро, я сижу в аудитории такая веселая, ведь мне терять нечего, а передо мной за столом десять человек и все молчат. Это потом я узнала, что такое для Олега Ароновича Шейнциса было прийти на экзамен рано утром!.. Какая, думаю, странная мизансцена. «Ну что – говорю, – мы сидим? Давайте уже начинать!». Олег Аронович, по-моему, чуть очки не уронил. (Смеется.) Поэтому все же пришлось купить краски… Купила акварель (она была дешевле), даже не понимая тогда, что писать акварелью намного сложнее, чем гуашью.
– Ты знала, кто такой Шейнцис? Что это одна из легенд отечественной сценографии, соавтор Марка Захарова в спектаклях «Ленкома»?
– Нет, потом узнала. Ребята поступающие, такие же как я, перед дверьми Школы-студии рассказали. И я вспомнила, что видела оформленный им спектакль. В общем, я поступила на технолога, но лелеяла тайную мысль, что технологом не буду, стану художником. Правда, мысль эту я особо не озвучивала.
В институте поначалу чувствовала себя странно. Понимаешь, я ведь уже была художником-постановщиком. Пусть и в маленьком театре в провинции, но командовала монтировщиками, осветителями, знала, что у меня есть своя зона ответственности, и чтобы все получилось, я должна приходить раньше всех и позже всех уходить. А тут я оказалась на первом курсе. Но зато мне многое было осознанно интересно. А потом, появилась возможность проникнуть внутрь настоящего большого театра! И не только наблюдать, но и по мере возможностей участвовать в процессе, а заодно видеть, слушать… Есть ощущение, что в таких профессиях средневековый способ обучения самый лучший. Всё, конечно, благодаря Олегу Ароновичу, который охотно звал студентов помогать делать декорации.
Это было очень интересно: «Ленком» славился невероятной постановочной частью, которая могла себе позволить всякие трюки, сценические эффекты, сложные декорации. Мы бежали туда после занятий в Школе-студии. С подругой и однокурсницей Василиной Очередной красили нитроэмалью заготовки для карет – в то время выпускался спектакль «Ва-банк». Я обивала натуральной кожей дорожный сундук, Олег Аронович поручил. Было страшно, ручки дрожали, никогда такого не делала! – но вроде нормально получилось.
– С какого курса ты начала сама оформлять спектакли?
– С третьего. Первым был «Класс-концерт», дипломная постановка курса Константина Райкина в Школе-студии МХАТ. Мое сценографическое решение всем понравилось, и супруга Константина Аркадьевича, Елена Ивановна Бутенко предложила мне стать художником на ее спектакле «Веер» по пьесе Гольдони. Потом Райкин начал ставить «Не все коту масленица», это был дипломный спектакль, который шел в «Сатириконе». Его я тоже оформляла, мы с этой постановкой даже съездили в Нью-Йорк.
– А после окончания Школы-студии ты получила предложение стать главным художником Театра на Малой Бронной...
– Все благодаря Булгакову. Однажды я пришла в «Ленком», а там сидят Виктор Шилькрот и Алексей Кондратьев и обсуждают, нужно ли сегодня ставить «Белую гвардию». Сходятся во мнении, что не нужно, а я же очень люблю Булгакова! И я говорю: «Как это? Конечно, нужно!» – «Ну вот тебе надо, ты и делай». Оказалось, Сергей Анатольевич Голомазов ищет художника для дипломного спектакля режиссера Татьяны Марек «Дни Турбиных» в ГИТИСе. Увидев мое оформление, Голомазов почесал бороду и сказал, что такие декорации, пожалуй, и в нормальном театре сейчас не всегда увидишь, и позвал в Театр на Малой Бронной работать над «Варшавской мелодией». В этом театре я задержалась на 11 лет.
– Какой твой любимый спектакль из тех, что ты оформляла?
– Одно время это были «Дни Трубиных». Еще мне очень нравился спектакль «Мы» по Замятину в Пермском «Театре-Театре». Это был пластический спектакль, который в 2021 году поставили Егор Дружинин и Дима Масленников, я делала сценографию, а Ирэна Белоусова – костюмы. Самые классные спектакли получаются, когда всё совпадает: видение режиссера, пластика, актерская игра, декорация, костюмы. «Мы» был как раз такой постановкой.
– Ты уже несколько лет работаешь в Музее МХАТ и оформила немало выставочных проектов. Какие хотела бы вспомнить?
– Хорошая история получилась про «Чайку» Чехова (выставка «От Константина до Константина», 2024 год – прим. А.М.). Так вышло, что я той осенью поехала в Борисоглебск – на детские каникулы, на день рождения мамы. А ты понимаешь, что такое осень в провинции? Окна дома выходят на луг, реку не видно, но она ощущается. Никаких строений, только природа. Все вокруг серое, с неба капает дождь и этот удивительный насыщенный, пряный осенний запах… Я смотрела в окно и перечитывала в энный раз «Чайку». И, как мне кажется, стала понимать Чехова. В особенности Тригорина, которому не интересно разговаривать про литературу с Ниной, ему рыба важнее и занимательнее. Потому что вот оно, озеро, по сути, оно у меня за окном… И оно действительно затягивает. Стала изучать запахи «Чайки» – и в итоге мы включили ароматы в выставку.
– Этот прием с запахами (его еще называют «ольфакторным сопровождением») давно используют музеи. Но в Музее МХАТ он будто заиграл новыми красками, усиливая театральность экспозиции.
– Мне хотелось, чтобы возникло чувство, будто сам Чехов рассказывает о «Чайке». Для этого также было подобрано множество его коротеньких цитат, вызывающих разные ассоциации, возник диалог-переписка Немировича-Данченко, Станиславского и Чехова.
Еще вспоминаю выставку про Надежду Ламанову в Екатеринбурге («Театр Надежды Ламановой» в Свердловском областном краеведческом музее имени Клера, 2023 год – прим. А.М.). Там было несколько больших залов, и когда я впервые их увидела, мне стало не по себе. Передо мною стояла очень интересная задача по конструированию пространства выставки. На ней были показаны и театральные костюмы, и реконструкции платьев по эскизам Ламановой 1920-х годов, которые были сделаны студентами Школы-студии МХАТ, фотографии, афиши. Я придумала инсталляцию, представляющую швейную мастерскую, с атмосферой дамского салона, с журналами мод, принадлежавшими Ламановой, которые хранятся у нас в музее.
– Музей МХАТ обладает уникальным собранием работ театральных художников. У тебя есть среди них любимые имена?
– Это Александр Головин. Даже в музее уже все знают. Когда мы делали выставку о Ламановой и я подержала в руках его эскизы ко мхатовскому спектаклю «Отелло» 1930 года, эти работы меня потрясли. Головин был глубоко больным человеком, когда их делал, он не вставал с постели и при этом на тяжелых досках смог создать эти огромные листы со множеством орнаментов, каких-то очень «восторженных». Конечно, хотелось бы устроить в музее просто выставку его работ. Ничего не придумывать дополнительно, никакого дизайна. Просто повесь на чистую белую стену его шедевры – и всё, больше ничего не нужно.
Беседовала Александра Машукова
Фото из личного архива Веры Никольской