Идея о том, что психологический онтогенез человека в определенной степени отражает психологический филогенез человечества, высказывалась некоторыми учеными еще в конце 19 века. Параллелизмы были достаточно очевидны. По крайней мере в отношении эволюции и онтогенеза увлечения охотой современных представителей вида Человек разумный эта закономерность взросления личности прослеживается вполне отчетливо.
Первый раз я обратил внимание на психологический тип трофейного охотника, когда во время посещения Монголии, мой друг, монгольский охотовед, показал журнал о трофейной охоте в Монголии. На одной из страниц журнала была фотография, запечатлевшая результат охоты на бурого медведя. На земле лежал убитый самец бурого медведя, анфас к объективу. Его глаза были закрыты. Это был огромный красивый зверь, проживший долгую медвежью жизнь, его лицо выглядело спокойным и мудрым. А рядом с ним, напыжившись от чувства воображаемого собственного превосходства, держа в руке вертикально карабин крупного калибра, который по размеру был едва не выше фигурки державшего его, сидело Ничтожество – маленький, самодовольный американец, самец вида Homo sapiens. Контраст образов этих двух существ на фотографии – убитого из мощного карабина мудрого медведя, и мелкого, распираемого чванством человека-охотника, был разительным. Бросалась в глаза этология этого американца – выражение его лица: очевидное самоутверждение, из-под которого сквозила ущербность, нуждающаяся в психологической компенсации - потребность предстать в образе настоящего сильного Мачо. Тот, у кого своего достоинства не было, пытался компенсировать его отсутствие, убив сильного, но беззащитного перед пулей зверя.
Я знаю что такое охота и какие чувства испытывает в этом процессе человек-охотник – интерес, эмоции во время поиска и скрадывания добычи. Я некоторое время интересовался охотой в молодости, с того времени, когда был ещё подростком. Многие из моих друзей увлекались охотой в молодости. По мере взросления, в ходе психологического и культурного онтогенеза личности, эта увлечённость ослабевала и улетучивалась - сменялась разочарованием и стыдом за то, что мы, люди, так цинично пользуемся своим технологическим превосходством над дикими животными, лишая их жизни ради удовлетворения своей страсти к этому развлечению, ради самостимуляции.
Я здесь не говорю об охоте в случаях, когда она бывает необходимой для жизнеобеспечения, для реального добывания пищи, без которой не обойтись. Такие обстоятельства иногда возникают и у современных людей. Но это совсем другая сфера деятельности. В таких обстоятельствах происходит осознанный возврат человека к той исходной, первобытно-биологической мотивации охоты, которая была у наших древних предков - первобытных охотников-собирателей. Я здесь говорю о так называемой спортивной и трофейной охоте - об убийстве животных ради развлечения и психологической самостимуляция, которой с энтузиазмом занимаются некоторые современные люди, обеспеченные всем необходимым для комфортной жизни, но получившие в руки технологии убийства беззащитных перед огнестрельным оружием животных..
Среди моих друзей и хороших знакомых много зоологов и биологов-охотоведов – людей с большим профессиональным опытом работы в экспедициях, полевой жизни в лесу, тундре, в разных диких природных ландшафтах. Многие из них на ранних этапах своей жизни, в юном возрасте, прошли через увлечение охотой. Для многих из них охота была связана с профессиональной деятельностью. То, что я здесь обсуждаю, мои оценки и заключения, основаны не только на более чем полувековом собственном опыте тесного общения с природой и животными, на обширных этологических наблюдениях за животными в природе и за многими людьми, в том числе охотниками, в их жизненной среде. Но и на том, как люди с большим и разносторонним жизненным опытом сами оценивали и говорили о своем личном восприятии охоты, об изменении своего отношения к ценности жизни в процессе психологического и нравственного взросления. В отношении к охоте этот путь взросления у большинства из тех охотников, кого я хорошо знал и знаю, был сходным и вот каким.
Интерес и даже страсть к охоте проявлялась у многих из них в молодом возрасте. Это вполне соответствует проявлениям психологического архетипа первобытного человека - охотника-собирателя, которым наши древние предки были биологически. По мере развития человечества, менялся и психологический архетип вида. Развитие технологий обеспечения себя пищей обусловило переход к избыточному производству продуктов питания, что в свою очередь привело не только к социальной стратификации общества, но и к изменению приоритетов в психологическом архетипе вида Homo sapiens. Мотивация к охоте перестала быть биологической необходимостью, она переродилась в страсть технологически защищенных от природы людей к убийству животных ради развлечения и самостимуляции. И в этом качестве охота стала статусным атрибутом - признаком высокого социального ранга и кастового превосходства, недоступного низшим слоям человеческого общества. В установлении статуса теперь были важны не биологические качества особи, а совсем другие её свойства и навыки. Для технологически продвинутого человечества охота перестала быть реально опасной, как это было для первобытных охотников. Технологии сделали животных совершенно беззащитными перед вооруженным человеком. Охота стала средством участия в ярмарке тщеславия.
Совершенно такое же смещение мотивационной основы увлечения охотой мы можем наблюдать и в индивидуальном психологическом развитии личности современного человека - у тех его представителей, кто в молодости увлекался охотой, романтически ассоциируя её с проявлениями мужественности. В этом увлечении была прямая рефлексия на качества первобытных охотников-собирателей - отважных и умелых добытчиков, сильных самцов своего вида.
Страсть к охоте в подростковом возрасте, у тех особей, в ком она проявляется, связана с еще инфантильным психологическим статусом. У большинства она вообще не возникает и в молодом возрасте, потому что у цивилизованных людей другие мотивационные и культурно-этические приоритеты и развита способность к эмпатии. Интерес к животным, доброта и желание заботится о них гораздо более свойственны человеческим детям, чем желание убивать. Дети тянутся к животным! Добрых и заботящихся о животных детей и подростков гораздо больше! Это всё хорошо видно в их поведении.
Но когда мотивация к охоте проявляется в молодости, эта страсть по мере развития личности (психологического онтогенеза) угасает, и это нормальный процесс взросления человека в условиях развитой цивилизации. Оно естественно для тех, кто живет задумываясь над смыслом и значением жизни, своей ролью в этом мире; кто имеет этические и моральные ориентиры и чувство ответственности за жизнь других существ и природу вокруг нас.
Те же, у кого эта страсть не проходит, не сменяется благоговением пред жизнью и чувством ответственности за беззащитных против наших изощренных технологий животных, остаются в стадии неразвитого психологического архетипа. Взрослея физиологически и продвигаясь, может быть даже преуспевая, по жизни они остаются психологически инфантильными. Это такая психологическая неотения современного человека. Такие любители охоты идут в лес (на природу), потому что утомившись от унылой рутины повседневной жизни им хочется отвлечься и развлечься. В лесу интересно, свободно, хочется почувствовать себя немножко настоящим “первобытным охотником” - подкрасться и добыть животное, получив сиюмоментное удовлетворение - немного дофаминовой стимуляции. Не задумываясь над тем, что убивая это животное ты прерываешь жизнь. Не задумалась над тем, в какое положение наш вид уже загнал живую природу на всей планете. Сейчас природа и обилие диких животных в ней совсем не такие, как было, когда охотились наши дальние первобытные предки.
Яркой иллюстрацией этой психологической неотении - инфантилизма сознания у взрослого мужчины - служит один эпизод, который уместно здесь привести. Это было с одним моим давним и хорошим другом, биологом-охотоведом. Историю рассказал мне он сам. Один раз он взял с собой на весеннюю охоту на вальдшнепа свою жену. Брачный токовый полет (“тяга”) вальдшнепов весной - удивительное состояние природы! Кто был и слушал живого вальдшнепа в живом весеннем лесу - тот знает какой это восторг! Но охотники впадают в раж, желая убить токующего в полете над лесом весеннего вальдшнепа. Убить, чтобы вместо чудесного весеннего пения кулика, которое будет повторяться снова и снова на каждом новом пролете птицы над лесом пока вальдшнеп жив, прервать его жизнь, получив в руки окровавленный комочек жалких перьев и оставив лес в мертвой тишине. И вот мой друг стоит на тяге и ждет. У него охотничий раж. Сзади стоит его жена и слушает лес. Вечерняя весенняя свежесть в лесном воздухе. Вальдшнеп летит с этим характерным, чисто весенним ритмичным звуком, приближается. Мой друг охотник вскидывает ружье, готовясь выстрелить. И вдруг, в этот самый момент, когда он прижался щекой к прикладу, он слышит надрывный крик жены у себя за спиной: “Витя, не стреляй! Он же любить летит!” Вот только после этого мой друг задумался наконец, кто он на самом деле и что делает в весеннем лесу.
Среди таких “любителей рекреационной охоты” есть две категории. Одна - это те, кто называют себя “охотником Тургеневского типа”. Они романтизируют охоту. Все еще романтизируют, хотя должны бы знать что происходит с живой природой и какие жалкие остатки животного мира остались от существовавшего в прошлом обилия жизни на нашей планете. Они, эти “романтики Тургеневской охоты” , идут в лес побродить с ружьем, почувствовать настоящую природу, насладиться пребыванием в ней и переживанием чувств “честного охотника” - выслеживая, высматривая и скрадывая свою будущую добычу. Они называют это все “культурой настоящей охоты”. Не вспоминая о том, что животные совершенно беззащитны перед огнестрельным оружием. Мы, в своем профессиональном сообществе зоологов и охотоведов, много обсуждали охотничьи практики, эту так называемую “культуру охоты” и её традиции. Предмет известен и понятен. Обсуждали не на том уровне, как об этом рассуждают дилетанты, решившие что если они получили охотбилет и купили ружьё, то уже приобщились к знанию. В этой романтизации все дело в том, что завершением всего процесса является выстрел, которым охотник убивает не только животное , но и эту “культуру настоящей охоты”. Потому что в момент выстрела и лишения животного жизни он прерывает процесс - вся “культура” на этом заканчивается. Остается только окровавленная тушка убитого, только что бывшего живым и прекрасным, животного. А романтический “тургеневский охотник” получает короткое самоудовлетворение (небольшую дозку дофамина) от факта совершенного им успешного убийства. Он не пищу необходимую для своего выживания добывал - он убил ради секундного самоудовлетворения!
К чести некоторых современных охотников “Тургеневского типа” должен сказать, что я знаю тех, кому важна именно “культура охоты” - то есть процесс взаимодействия с природой, выслеживания животного, наблюдения за ним; и они останавливаются не совершая выстрел, не прерывая этот процесс убийством, а сохраняют жизнь, чтобы процесс мог быть повторен и продолжен. Надо сказать, что такие люди довольно быстро переключаются на фото-охоту , и тем несравненно обогащают себя. Зачем бродить с ружьем, если, можно испытать не только удовольствие от выслеживания и скрадывания, но еще и получить уникальные знания и замечательные снимки.
Но среди так называемых “рекреационных охотников” есть и совершенно другая категория. Это - те, кто рвутся на природу чтобы оттянуться там, паля во все живое. Чтобы на природе хорошо залиться спиртным, пожрать, а потом простимулировать себя стреляя по птицам или любым доступным целям. После их рейдов по зарослям камышей, например в Шатуре, шарахаются на озерах сотни подраненных уток, уже не способных взлететь, обреченных на медленное и мучительное умирание. Маргиналы, которое такое устраивают, тоже называют себя охотниками и кичатся этим, считая что “охота” повышает их “мужественность”, делает крутыми. У этих мотивация уже не просто инфантильность - это реализация и стимуляция самых низменных и порочных позывов человеческой психики. Здесь уже явно вылезает наружу ущербность личности и потребность в острой компенсаторной стимуляции. Убийство животных им эту стимуляцию дает. Убивают тех, за кого им не будет наказания. Предел в этом определяется для них только доступностью в данный момент времени.
Инфантильность, как причина страсти к охоте, сохраняющейся в зрелом возрасте - это только один психологический тип современного охотника. Есть и другая мотивация - порочная и деструктивная. Эта причина темная, злая, поистине сатанинская! Потому что это мотивация, которая порождается потребностью в компенсации личностной психологической само-недостаточности за счет убийства лучших, самых успешных в жизни представителей животного мира, за счет уничтожения того, что гармонично, совершенно и создано не людьми! Эта мотивация питается чувством, которое точнее всего характеризуется термином “самцовая ущербность”. Если эта ущербность есть, она свербит у того, кто таким комплексом страдает, и требует компенсации. Человеческая психика - дело тонкое! Внутренняя ущербность, когда она есть, не исчезает с достижением успеха в жизни, например - в бизнесе, в карьере, даже в устройстве личной жизни, в количестве сексуального опыта. Много внешне вполне успешных по жизни (в бизнесе, например) людей этим страдают в полной мере (это реально наблюдаемо). Комплексы и чувство ущербности, когда бы и по какой бы причине оно ни возникло, не лечится атрибутами социального статуса и уровнем успешности или материальной обеспеченности. Наоборот, попытки спрятать, заглушить и замаскировать его, консервируют этот дефект. И он продолжает подтачивать психику изнутри.
Для компенсации самонедостаточности этому типу нужно почувствовать себя «настоящим мужчиной», первобытным охотником, реальным самцом, не расслабленным цивилизацией (не зависимо от пола конкретной личности). Это - синдром недостатка мачизма. Не важно возникает он спонтанно изнутри, или стимулирован порочным социальным окружением. Мотивация к убийству самых крупных и красивых, наиболее успешно выживающих в природе животных, вызвана внутренней потребностью психо-компенсации своей ущербности - она типична для человеческих особей, увлеченных трофейной охотой, является маркером данного типа личности. Их ущербность хорошо прослеживается этологически – по выражению лиц трофейных охотников, когда они фотографируются, позируя около убитых ими прекрасных животных, по взглядам, которые они бросают на окружающих, по тому, как они косят глазом на камеру (“ну как я смотрюсь?”), по придурковатому выражению лиц, с которыми они сидят рядом с головой или за окровавленной тушей убитого зверя. Поэтому они так любят сниматься рядом с трупами убитых ими животных, поэтому им нужны комнаты, увешанные головами и рогами их жертв. Человеку с нормальной психикой и моралью некомфортно находиться среди трупов и частей тел убитых животных. Для компенсации надо убивать лучших представителей вида и обязательно позировать с их трупами. Мелкие экземпляры животных не годятся чтобы бахвалиться перед другими такими же ущербными искателями трофейной стимуляции, для этого нужны самые крупные, самые красивые, самые успешные в выживании под естественным отбором животные. Ярмарка тщеславия - это попытка компенсировать скрытое, не всегда ясно осознаваемое, но беспокоящее изнутри, чувство собственной неполноценности. Когда это делается за счет лишения жизни беззащитных животных - это не повышение своего достоинства, это демонстрация своего статуса подонка и человеческого ничтожества.
В современном мире, при достигнутом уровне технологического развития цивилизации и всемирной пространственной экспансии нашего вида, охота ускоряет не только уничтожение еще живущих на планете диких животных. Она нарушает естественные процессы в природных экосистемах и этим ускоряет их разрушение.
Подумайте вот о чем. Первобытный человек был охотником-собирателем. Таким же, как другие крупные хищники. Изобретя дистантные орудия охоты (позволявшие убивать жертву не при непосредственном контакте, а на дистанции – копья, лук-стрелы, метательные приспособления) наш вид стал супер-хищником. Ни один другой крупный хищник не может убивать жертву без прямого контакта с ней.
Изобретя огнестрельное оружие (порох и оборудование для стрельбы), человек превратился из биологического охотника в полноценного терминатора животного мира.
Наконец, создав современные технологии (транспортные, навигационные, средства связи, локационные) и объединив их с огнестрельным оружием, человек стал супер-терминатором.
Дикие животные теперь не имеют никаких средств защититься и противостоять этому супер-терминатору. Они полностью беззащитны перед современным человеком, который может найти их и убить в любом месте и в любое время, если захочет.
Страсть к “спортивной” и, тем более к трофейной охоте при таком соотношении сил глубоко порочна. На современном уровне развития человеческой цивилизации она разрушительна для планеты, потому что акселерируют дезинтеграцию и уничтожение оставшихся, и без того подавленных и нарушенных, природных экосистем и популяций животных. Экологические механизмы, как это происходит, хорошо известны. Но охота в её современном формате разрушительна и для человеческого общества, потому что стремится сделать уничтожение жизни социально терпимым и даже поощряемым (политически, материально) и пропагандируемым. Эта страсть дискредитирует достоинство цивилизованного человека.
Сильный стремиться защищать беззащитного! Подлый, пользуется своим превосходством, для удовлетворения своих порочных страстей!
Кем быть в этом мире, каждый из нас решает для себя сам. Перед высшим судом морали и истории в конце пути предстают все. Закон кармы действует и рано или поздно содеянное зло возвращается к тому, кто его совершал. Но это не значит, что злу не требуется активно противодействовать в реальной жизни!
Животные не могут защитить себя от современных людей сами, но мы - люди - можем делать это для них!
© Никита Овсяников, 2026