Начните с 1 части, с начала истории (откроется по клику на синий текст)
В предыдущих частях: я расследовала гибель соседки Глафиры, шантажистки, которая тридцать лет держала весь дом на крючке. Подозревала дельца Артура, которому мешали её квартиры. Узнала, что нервную Зою Глафира травила двадцать лет, но у Зои оказалось алиби. Поняла, что убийца был для Глафиры своим, иначе она не вышла бы к нему на лестницу. А вечером, возвращаясь из больницы по тёмной улице, услышала за спиной шаги и, обернувшись под фонарём, увидела человека с чем-то блестящим в руке.
Так вот.
Человек шагнул в свет, и я узнала его. Это был Стрельцов. Майор Михаил Андреевич собственной персоной, в штатской куртке, а в руке у него блестел не нож и не пистолет, а самый обыкновенный термос.
Я выдохнула так, что чуть не задула ближайший фонарь.
«Михаил Андреевич! Вы с ума сошли? Я чуть не умерла со страху!»
«А нечего шастать по ночам одной, когда тебе угрожают,» проворчал он, подходя. «Я тебя от больницы веду. Смотрю, идёшь, по сторонам не глядишь, ворон считаешь. Так и до беды недалеко. На, держи, чаю горячего налью, ты вон синяя вся».
И налил мне чаю из термоса, прямо там, под фонарём. Чай был крепкий, с чабрецом, и пах летом и дачей. И знаете, в тот момент, дрожа от холода и пережитого страха, с этой жестяной крышкой-стаканчиком в руках, я почувствовала то, чего не чувствовала два года. Что я не одна. Что есть кто-то, кто за мной приглядит, проводит до дома, нальёт горячего. Глупость, конечно. Колючий немолодой майор, который полдня назад называл меня местной мисс Марпл и советовал печь пирожки. А вот поди ж ты, сердце моё, старое, вдовье, отвыкшее, ёкнуло, как у девчонки.
Мы медленно пошли к моему дому. Стрельцов рассказал, что после Бориной кончины я не одна такая, он сам вдовец, четвёртый год, жена умерла от болезни, детей бог не дал, и живёт он бобылём в служебной двушке, разговаривает по вечерам с котом и телевизором. Сказал это сухо, между делом, но я-то услышала, что за сухостью. Два одиночества шли по ночной улице и грели руки об один термос.
«Я дело переоткрыл,» сказал он, когда мы дошли до подъезда. «Из-за записки. И знаешь, что выяснилось? Ты была права, Самсонова. Эксперт пересмотрел заключение. На шее и плече у Глафиры следы, синяк характерный, которого при простом падении быть не должно. Её толкнули. В спину, сверху, с силой. Это убийство, никаких сомнений».
Я чуть не поперхнулась остатками чая. Не от ужаса, нет. От странной, мелкой, нехорошей, но такой человеческой гордости. Бухгалтерша оказалась права, а полтора лейтенанта проворонили.
«Только ты не радуйся,» осадил он меня, будто прочитав мысли. «Ты теперь главный свидетель и главная мишень. Поэтому с этой минуты работаем вместе, и ты меня слушаешься. Поняла? Никакой самодеятельности».
Вместе. Я кивнула, пряча улыбку в стаканчик с чаем. И поймала себя на том, что слово «вместе» в его устах согрело меня сильнее, чем горячий чабрец.
Теперь, когда дело было официально открыто, мы взялись за Артура всерьёз. Уж очень хорош он был на роль убийцы: и мотив золотой, три квартиры, и слова те самые, «старуха больше не помеха». Стрельцов вызвал его на допрос, я, конечно, при этом не присутствовала, но майор потом всё мне пересказал за тем же термосом, у меня на кухне, куда стал заходить всё чаще под предлогом «обсудить дело».
И вот тут вся моя стройная версия рассыпалась, как карточный домик от сквозняка.
У Артура было алиби. Железное, не подкопаешься. В то утро, когда погибла Глафира, Артур был не в Тихогорске. Он был в областном центре, за двести километров, на сделке у нотариуса, и это подтверждали и нотариус, и камеры на заправках по дороге, и с десяток свидетелей в банке. Физически он не мог в семь утра толкнуть Глафиру, а в девять подписывать бумаги за двести вёрст. «Старуха больше не помеха» он сказал просто потому, что узнал по телефону о её смерти и обрадовался, что теперь договорится с покладистой племянницей. Мерзко, цинично, но не убийство. Артур мечтал о её квадратных метрах, да, спал и видел свой хостел. Но рук не марал. Он был дельцом, а не убийцей, а это, как ни крути, разные профессии.
Я была так разочарована, что чуть не расплакалась от досады. Столько следила, мёрзла за тополем, носила мусор по пакетику, а вышел пшик. Все мои подозреваемые рассыпались один за другим, как костяшки домино.
Я сидела на своей кухне совершенно сбитая с толку. Главный подозреваемый отпал. Зоя отпала. Профессор? Я уже сунулась было к нему, но выяснилось, что в то утро Эдуард Львович читал лекцию по видеосвязи, и весь его поток это видел. Тоже мимо. А угрозы он получал, как и я, потому что новый хозяин Глафириной тетради взялся доить тех же, кого доила покойница.
В отчаянии я решилась на то, на что давно не хватало духу. Пошла к Степанычу, молчаливому дворнику, который первым оказался у тела. Я давно чувствовала, что он что-то знает, но он был нелюдим, как сыч, и от разговоров уходил, как вода сквозь пальцы.
Я подошла к нему во дворе, когда он курил у сарая с инвентарём, и просто протянула ему пирожок. С капустой, ещё тёплый. Молча. Он посмотрел на пирожок, на меня, помолчал, взял. Откусил. И вдруг заговорил, глухо, в землю, будто слова из него вытаскивали клещами.
«Видел я,» сказал он. «В то утро. Рано подметал у первого подъезда. Видел, как Нюра в подъезд заходила. В начале седьмого. А обратно вышла бледная вся, трясётся, и сразу кричать. Я думал, потому кричит, что тело нашла. А оно вон как, выходит».
«Почему вы полиции не сказали?» прошептала я.
Степаныч затянулся, сощурился.
«А кто меня, бывшего сидельца, слушать станет. Я раз судимый по молодости, по глупости. Скажи я на старуху Нюру, на которую весь дом молится, меня же первого и закрыли бы. Молчи, Степаныч, целее будешь, так я смолоду усвоил. А тебе вот говорю. Ты, чую, докопаешься так и так. И Нюру жалко. Не злодейка она. Тут что-то другое».
Не злодейка. Тут что-то другое. Эти слова молчуна-дворника засели во мне крепче гвоздя.
«Знаешь, в чём твоя ошибка, Ада?» сказал Стрельцов, прихлёбывая чай. Он к тому времени совсем обжился на моей кухне, заходил почти каждый вечер под предлогом «обсудить дело», и я, чего скрывать, начала печь пирожки уже не только для себя. «Ты ищешь того, у кого мотив пожирнее. Деньги, квартиры, наследство. А в таких делах, поверь моему опыту, за деньги убивают реже, чем думают. Деньги это для дельцов вроде твоего Артура, а они люди расчётливые, им проще откупиться или обождать. Чаще всего, Адочка, убивают за страх. За то, что человек панически боится потерять что-то такое, что дороже любых денег. И теряет голову».
«А что дороже денег?» спросила я.
«Да всё что угодно,» пожал он плечами. «Свобода. Доброе имя. Любовь. А чаще всего, по моему опыту, дети. За детей люди такое творят, чего за миллион не сделают. Мать или бабка, защищая дитя, и тигрицей станет, и убийцей. Ищи не того, кому выгодно. Ищи того, кому страшно».
Ищи того, кому страшно. За детей. Я отставила чашку и уставилась в окно, и в голове у меня закрутились, защёлкали костяшки, как на старых счётах.
И тут меня осенило, да так, что я едва не выронила блюдце.
Я вспомнила тот разговор на лавочке. Как баба Нюра, сладкая безобидная баба Нюра в вязаной кофте, осеклась на полуслове, когда я спросила невинно, не боялась ли она Глафиру. Как замерла её рука с семечками. Как мелькнула в выцветших глазах тень, быстрая, как птица, и как слишком торопливо она засмеялась и отвела взгляд.
Я тогда прошла мимо. А ну кто заподозрит божий одуванчик, который кормит голубей и вяжет внуку носки?
Я стала вспоминать дальше, и теперь каждая мелочь ложилась в строку, как цифры в выверенный отчёт. Баба Нюра единственная во всём подъезде ни разу, ни единого разочка не пожаловалась на Глафиру. Все ворчали, все боялись, все ненавидели старуху-шантажистку за глаза. А баба Нюра только кротко улыбалась и заступалась: «Глаша как Глаша, что вы все на неё, хорошая женщина». Будто откупалась этой улыбкой. Будто отчаянно не хотела, чтобы кто-нибудь приглядывался к её отношениям с покойной.
И Степаныч. Видел её. В подъезде. В начале седьмого. Не злодейка, сказал. Тут другое.
«Михаил Андреевич,» медленно проговорила я, и голос у меня сел. «А давайте-ка проверим, где была в то утро баба Нюра. И что за тайну про неё знала Глафира».
Стрельцов хмыкнул, поначалу недоверчиво: «Нюра? Адочка, окстись. Ей под восемьдесят, она божий одуванчик, она мухи не обидит».
«А кому Глафира открыла бы дверь в семь утра без всякой опаски? За кем пошла бы на лестницу, которой до смерти боялась, ничего не подозревая? Не за чужим. За своей. За соседкой, с которой полвека прожила дверь в дверь. Баба Нюра для неё была своя, привычная, как обои на стене. И только за детей, ты сам сказал, божий одуванчик может стать тигрицей».
Стрельцов перестал жевать пирожок. Медленно отложил его. Поставил стаканчик. И посмотрел на меня уже совсем другими глазами, не как на дамочку с фантазиями, а как на коллегу, который только что развернул всё дело на сто восемьдесят градусов.
Проверка много времени не заняла. И вот что выяснилось. В то утро баба Нюра, которая обычно к семи уже восседала на своей лавочке, как полководец на холме, обозревая двор, в тот раз к семи на лавочку так и не вышла, чего за ней отродясь не водилось. Те самые полчаса перед тем, как подняться крику, её во дворе никто не видел. А первой возле тела Глафиры оказалась, если хорошенько вспомнить, именно она. Она и кричала на весь дом. Она «нашла». Хотя по всем её многолетним привычкам в это время ей полагалось мирно гонять чаи у себя на кухне и ждать, пока двор проснётся.
И слова Степаныча легли точнёхонько в эту дыру. Он видел, как Нюра входила в подъезд в начале седьмого. А вышла бледная, трясущаяся, и сразу в крик. Между «вошла» и «закричала» уместилось ровно столько, сколько нужно, чтобы выманить старуху на лестницу и толкнуть.
И ещё одна деталь, от которой у меня похолодело внутри. Я вспомнила, что баба Нюра единственная в подъезде ни разу, ни единого разу, не пожаловалась на Глафиру. Все ворчали, все боялись, все ненавидели старуху-шантажистку. А баба Нюра только улыбалась и говорила: «Глаша как Глаша, что вы на неё». Будто откупалась улыбкой. Будто очень не хотела, чтобы кто-то приглядывался к её отношениям с покойной.
Что же такого знала про тихую, всеми любимую бабу Нюру всезнающая Глафира? Что было записано про неё в той зелёной тетради, ради чего сладкая старушка в вязаной кофте, божий одуванчик, кормивший голубей, могла толкнуть в спину соседку, с которой прожила полвека? Что за страх, какой такой страх дороже денег и дороже собственной души заставил её пойти на смертный грех?
Я узнала это на следующий день. И от этой правды у меня до сих пор сжимается сердце, и я уже не знаю, кого в этой истории винить, а кого жалеть. Потому что иногда убийца и жертва меняются местами, а самый страшный грех вырастает из самой большой любви. Расскажу в пятой, последней части. Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить развязку, в ней будет и разгадка, и слёзы, и то, чего я совсем не ожидала. А пока пишите в комментариях: угадали ли вы убийцу? И как думаете, какую тайну бабы Нюры хранила зелёная тетрадь Глафиры?
А вот и следующая часть истории, читайте скорее (откроется по клику на синий текст)