Какой мировой державой станет Китай? По этому поводу нет полной ясности. Он может продолжить нынешний курс доминирования в собственном регионе, оказания влияния на мир в целом, но в то же время придерживаться избирательности в том, насколько он готов брать на себя бремя полномасштабного руководства мировым сообществом. Со временем Китай также способен стать более амбициозным, особенно если придёт к выводу, что существующий в мире порядок слишком враждебен ему или избыточно ограничивает его возможности в смысле реализации своих интересов, считает Кайзер Куо, ведущий подкаста Sinica, внештатный профессор Нью-Йоркского университета в Шанхае, с которым беседует Елена Видоевич.
Елена Видоевич: За последние два десятилетия мы стали свидетелями глубоких преобразований, и похоже, что имеющиеся концептуальные рамки слишком тесны, чтобы позволить в полной мере осмыслить масштаб происходящих перемен. Структурные изъяны и лицемерие либерального мирового порядка разоблачены, и это порождает самые разные реакции: надежду в одних регионах и явную тревогу в других. Усиливается общий консенсус, что мы не можем больше говорить просто о «кризисе» либерального мирового порядка, фактически речь идёт о его смерти. Однако куда менее понятны основополагающие причины данной трансформации, а также и то, что дальше. Диагноз и прогноз во многом зависят от того, с какой позиции мы наблюдаем за этим миром, а также от степени интеллектуальной честности наблюдателя. В недавнем очерке вы утверждаете, будто Китай находится в эпицентре этого кризиса, будучи как его причиной, так и зеркалом. Не могли бы вы развернуть свою мысль?
Kайзер Куо: Я считаю, что описание Китая как причины и зеркала действительно полезно, хотя следует пояснить, что имеется в виду. Китай – это, конечно, часть причины, но только часть. Либеральный мировой порядок подрывал себя сам уже долгое время в силу присущих ему внутренних противоречий: избирательное соблюдение норм, повторяющееся военное перенапряжение, финансовый кризис, растущее неравенство и разрыв между универсалистской риторикой и фактической практикой. Не Китай создал эти структурные слабости – он лишь обнажил их и ускорил наступление последствий.
Совершенно очевидно, что подъём Китая бросил вызов некоторым основным предположениям о времени после окончания холодной войны.
<>
На Западе царила достаточно глубокая уверенность, что интеграция в мировые рынки и институты со временем подтолкнёт КНР к либеральным преобразованиям как в политической, так и в экономической сфере. Этого не произошло. Зато Китай стал богаче, технологически более дееспособным, более грозным в военном отношении и более уверенным в своих институтах, не сближаясь с Западом так, как многие ожидали.
<>
Это вынудило Запад не только считаться с Пекином, но и пересмотреть предпосылки, которые в первую очередь сформировали нереалистичные ожидания Запада.
Действительность заставила пересмотреть то, что многие американцы стали считать чуть ли не аксиомой: рынки и политическая либерализация естественным образом идут рука об руку, первоклассные инновации зависят от свободного самовыражения в западном понимании этого понятия, ставка на индустриализацию – скорее искажение, чем двигатель развития, успехи современных высоких технологий непременно ослабят, а не укрепят государственную власть. Траектория развития Китая не опровергла все утверждения либералов, но сделала их гораздо менее универсальными и исторически намного более обусловленными, чем многие предполагали.
Но, на мой взгляд, гораздо интереснее мысль о «зеркале». Подъём Китая стал отражением чего-то, возвращающегося бумерангом к Западу: прежде всего, это его восприимчивость к цивилизационному мышлению. Одним из поразительных событий последних нескольких лет стало возрождение цивилизационной риторики в западном дискурсе: речь о «Западе» не просто как о геополитическом блоке, а о цивилизационном наследии, которое необходимо защищать, укреплять и даже духовно возрождать. Конечно, не Китай изобрёл такой образ мышления. Однако китайские интеллектуалы и чиновники потратили десятилетия на разработку самой последовательной версии этой концепции: идею цивилизационного государства, мысль о глубокой исторической преемственности, утверждение о том, что политическая легитимность отчасти опирается на воплощение древней и отличительной культурной традиции. Поражает, насколько легко подобные шаги теперь предпринимаются также и в других регионах.
Вот почему я назвал это ловушкой. Как только политика формулируется в цивилизационных терминах, за этим обычно следует определённая логика. Вы подчёркиваете преемственность. Вы размываете внутреннее многообразие. Вы определяетесь с внешней угрозой, которую нужно отвратить. Вы начинаете рассматривать разногласия внутри предполагаемой цивилизации как своего рода предательство, а различия между цивилизациями как нечто более глубокое и менее обсуждаемое, чем обычный политический конфликт. Эта закономерность заметна в Китае и во всё большей степени – в других странах.
Наиболее точная формулировка проблемы была предложена Чэньчэнь Чжан, чья работа во многих отношениях вдохновила мой очерк: цивилизационный дискурс утверждает различия на международном уровне, но стирает их внутри страны. Он представляет себя как плюрализм на мировом уровне – много цивилизаций, много путей – требуя однородности внутри каждой предполагаемой цивилизации. Таким образом, это не плюрализм в каком-либо глубоком смысле. Это способ усиления и масштабирования однородности.
Вот почему, на мой взгляд, Китай так важен для данной дискуссии. Не просто потому, что его подъём помог ослабить либеральный порядок, но и потому, что реакция Запада на него часто выявляет тревожную тенденцию воспроизведения той самой логики, которую тот вроде бы отвергает.
Елена Видоевич: Достижения Китая за последние несколько десятилетий не только впечатляют, но и, как вы отметили, «вынуждают нас пересмотреть то, что нам известно о современности, дееспособности государства и разновидностях политической легитимности». По мере того как влияние Китая во всём мире продолжает расти, предвидите ли вы попытки продвижения или, возможно, даже навязывания китайской модели развития всему миру? Какой мировой державой станет Китай?
Kайзер Kуо: Это один из главных вопросов, связанных с подъёмом Китая, и мне кажется, что на него следует отвечать с некоторой долей скромности и сдержанности. Не уверен, что кто-либо на самом деле знает ответ на этот вопрос, в том числе и многие в самом Китае.
Что я точно могу утверждать: доказательства активных усилий по экспорту «китайской модели» в любом явном, идеологическом смысле всё ещё довольно скудны. Китай, несомненно, расширил диапазон того, что другие страны могут считать для себя возможным. Он доказал, что крупномасштабная индустриализация, сокращение бедности, технологическая модернизация и государственное развитие могут происходить вне рамок, которые долгое время увязывали с Вашингтонским консенсусом. Этот пример имеет значение, прежде всего, для правительств в развивающемся мире. Но это не миссионерский проект. По большей части китайские официальные лица описывают путь восхождения Китая как крайне специфичный и связанный с обстоятельствами, существовавшими в Китае: дело в его масштабе, истории, унаследованных институтах, революционном наследии и длительном осмыслении собственных цивилизационных особенностей. Этот рефрен так часто звучит в рассуждениях официальных лиц, что на него можно было бы не обращать внимания, поскольку это уже некое сложившееся клише. Но мне представляется, что такое мышление отражает нечто реальное. Государственное устройство Китая, как правило, представляется не в виде универсального шаблона, а как продукт очень специфического национального опыта.
Это, в свою очередь, явно контрастирует с американской традицией, которая часто рассматривает сугубо американские политические ценности в качестве широко универсальных, или, по крайней мере, считает их горизонтом, к которому должны в итоге двигаться другие общества.
<>
Самоопределение Китая отличается от американского, поскольку подчёркивается специфичность, а не универсальность китайского пути. Порой создаётся впечатление, что Пекин больше хочет признания, уважения и пространства для своего пути, чем безоговорочного принятия другими странами китайской идеологии.
<>
Тем не менее влияние не требует доктрин. Инициатива «Пояс и путь», распространение китайских платформ и стандартов, экспорт телекоммуникационных технологий, а также привлекательность китайского опыта развития для политических элит в других странах – всё это имеет последствия даже при отсутствии чётко сформулированной идейной основы. В этом смысле Китай может изменить мир не столько убеждая других стать похожими на него, сколько добиваясь нормализации более широкого спектра незападных и нелиберальных возможностей развития.
Какой мировой державой станет Китай? Думаю, по этому поводу нет полной ясности. Он может продолжить нынешний курс доминирования в собственном регионе, оказания влияния на мир в целом, но в то же время придерживаться избирательности в том, насколько он готов брать на себя бремя полномасштабного руководства мировым сообществом. Со временем Китай также способен стать более амбициозным, особенно если придёт к выводу, что существующий в мире порядок слишком враждебен ему или избыточно ограничивает его возможности в смысле реализации своих интересов. Но я бы не поддавался искушению дать сегодня окончательный ответ. Очень многое зависит от непредвиденных обстоятельств, которые нам пока не до конца ясны, включая эволюцию внутренней политики КНР, её экономических показателей, а также поведение США и их союзников.
Елена Видоевич: Можно ли сказать, что у Глобального Юга формируется какое-либо конкретное представление о будущем мировом порядке? Может быть, есть даже планы по его созданию, помимо знакомых призывов к формированию более инклюзивных и менее лицемерных международных институтов? БРИКС и в какой-то мере ШОС нередко описываются как «авангард мирового большинства», имеющий не полностью реализованный пока потенциал вырабатывать правила и стандарты, а также проводить политику и предлагать альтернативы институтам, в которых доминирует Запад. Насколько БРИКС+ и ШОС важны для реализации стратегических амбиций Китая? И какое практическое значение они имеют для более широкого Глобального Юга?
Kайзер Куо: Я бы сказал, что такого представления пока нет, если иметь в виду полноценный и внутренне взаимосвязанный план. Но было бы ошибкой останавливаться на полпути, потому что уже начинает вырисовываться нечто более существенное, чем голая риторика. На протяжении последних десятилетий Глобальный Юг в основном требовал менее лицемерного и более инклюзивного мирового порядка. Сегодня положение дел меняется в том смысле, что начинает закладываться фундамент альтернативных международных институтов, пусть даже это происходит очень медленно. То есть речь идёт не только об устремлениях, пусть даже эти фундаментальные основы остаются пока неполными, неравномерными и противоречивыми.
Саммит БРИКС в Казани явил собой хороший пример – там была создана платёжная система BRICS Pay с целью транзакций между центральными банками вне рамок системы SWIFT, а также новые механизмы поддержки платежей в местных валютах. В практическом отношении большая их часть по-прежнему осуществляется с помощью финансовой системы Китая, а это значит, что любые разговоры о постзападном плюрализме должны уравновешиваться реальностью центрального положения Китая. Казанская декларация также призвала к проведению технико-экономического обоснования BRICS Clear – трансграничной расчётно-депозитарной структуры, которая в итоге может уменьшить зависимость от конвертации доллара. Всё это пока функционирует не в полной мере, но имеются признаки того, что разговор вышел за рамки жалоб и перешёл в сферу создания новых институтов.
Саммит ШОС в Тяньцзине, состоявшийся в сентябре 2025 г., продвинул общее дело ещё чуть дальше. Решение о создании банка развития ШОС было особенно примечательным – не в последнюю очередь потому, что ознаменовало устранение давнего возражения России против инициативы, на которой годами настаивал Пекин. Объявление Си Цзиньпина о новой Инициативе по глобальному управлению, а также запуск шести платформ сотрудничества между Китаем и ШОС в таких областях, как энергетика, цифровая экономика, искусственный интеллект и высшее образование – следующий шаг в том же направлении. Пока это всё ещё первые ласточки, но больше, чем просто символические жесты.
Итак, я всё же отличал бы общее видение от конкретного плана. Думаю, теперь можно говорить о зарождающемся видении будущего, за которым стоит определённая содержательная часть. Чего я пока не вижу, так это устоявшегося и последовательного альтернативного порядка с широко согласованными правилами, внутренней иерархией и стабильным нормативным ядром.
Что касается значимости БРИКС и ШОС для стратегических амбиций Китая, ответ: да, это очень значимые объединения. Они важны для Пекина не только как инструменты повышения своего престижа, но и как платформы, с помощью которых он может формировать институты, стандарты и потоки капитала так, чтобы уменьшить зависимость от систем, где доминирует Запад. Они также позволяют КНР позиционировать себя в качестве главного защитника более плюралистического мирового порядка, даже если его собственные предпочтения явно играют большую роль в структурировании этого порядка.
Для более широкого Глобального Юга картина не столь однозначна. Эти институты действительно создают реальные возможности. Они расширяют варианты финансирования, уменьшают зависимость от контролируемых Западом каналов и предоставляют государствам-членам дополнительные рычаги влияния. Это отнюдь не банальный прорыв. В то же время наивно полагать, что китайские стратегические интересы и интересы Глобального Юга естественным образом совпадают. Многие государства участвуют не потому, что подписываются на китайский проект в каком-то глубоком идеологическом смысле, а потому, что хотят иметь под рукой разные варианты и выбор.
Именно в этом случае труднее игнорировать внутренние противоречия. БРИКС и ШОС объединяют демократии, автократии, монархии и государства с резко расходящимися стратегическими интересами. В частности, Индия ясно дала понять, что участие не подразумевает обязательное почтение. Так что, хотя эти институты часто обсуждаются под знаменем многополярности, реальная модель более запутана: расширяющееся поле институциональных альтернатив – да, но Китай часто служит главной гравитационной силой внутри него.
Здесь есть ирония. Принципы суверенного равенства и невмешательства находят отклик на всём Глобальном Юге, особенно в странах с давними воспоминаниями о колониальных интервенциях. Однако фактическая организационная логика этих группировок не всегда комфортно сочетается с данной риторикой. В перспективе строится многополярный мир; однако на практике всё выглядит куда более асимметрично. Более того, данный процесс ускоряется не только благодаря китайской инициативе, но и в силу поведения Запада.
<>
Широкое применение санкций, превращение доллара в оружие, очевидные двойные стандарты во внешней политике и поворот в сторону экономического принуждения со стороны США – всё это усиливает аргументы в пользу создания альтернатив. В этом смысле многие страны не просто вовлекаются в предлагаемые Китаем институты; они также реагируют на систему, которая стала более карательной, менее предсказуемой и менее легитимной в их глазах.
<>
Таким образом, мой ответ следующий: мы пока не видим, каким будет законченный постзападный порядок или разработанный план действий Глобального Юга по его созданию. То, что мы видим, – постепенное строительство параллельной финансовой, дипломатической и институциональной инфраструктуры, которая предоставляет большему количеству стран свободу для манёвра. Будет ли это в конце концов означать подлинное изменение порядка в мировой политике, ещё предстоит увидеть. Но перемены, происходящие на наших глазах, уже слишком важны, чтобы отмахнуться, поскольку представляют собой нечто большее, чем общий антизападный настрой.
Елена Видоевич: В то же время растущая роль цивилизационного дискурса в интеллектуальных и политических кругах таких стран, как Россия, Китай, Индия и Турция, указывает на возможное переформатирование глобальных иерархий. В таких рамках система международных отношений может структурироваться вокруг различий между так называемыми «цивилизационными государствами» и более традиционными национальными государствами. Если это так, где тогда окажутся африканские государства? Если принять во внимание то, как этот континент сегодня позиционируется в геополитическом мышлении ведущих стран БРИКС, у нас мало поводов для оптимизма. Несмотря на позитивную риторику в отношении сотрудничества Юг – Юг, создаётся впечатление, что Африка нередко за рамками принятия стратегических решений. Это поднимает более широкий вопрос: существует ли вероятность того, что новые усиливающиеся державы порвут с историческими шаблонами маргинализации и эксплуатации, или же они просто воспроизведут их в новых формах?
Kайзер Куо: Ваш вопрос как нельзя кстати обнажает реальный пробел в моём очерке. В «Цивилизационной ловушке» (The Civilization Trap) главным образом рассматриваются китайские, западные и в какой-то степени индийские и русские формы цивилизационного дискурса, но в этом труде не задаются прямые вопросы о месте Африки в воображаемом порядке. Как только кто-то задаёт этот вопрос, последствия для Африки проясняются, и они не выглядят слишком обнадёживающими.
Но если иметь в виду более широкий геополитический контекст, я немного менее пессимистичен, чем предполагает ваш вопрос.
Африка вступает в формирующийся многополярный порядок с определёнными структурными преимуществами, которые легко недооценить. Пятьдесят четыре государства-члена ООН обладают значительным дипломатическим весом. Ни одна крупная держава не может этого не понимать. Китай, в частности, вложил значительные средства в поддержку Африки на многостороннем уровне, и эта дружба создаёт пространство для манёвра, которое африканские правительства всё в большей мере способны использовать. Обилие полезных ископаемых на этом континенте также имеет огромное значение: кобальт, литий, марганец, редкоземельные металлы и другие ресурсы, вносящие решающий вклад в энергетический переход и передовое производство, – именно то, в чём сейчас нуждаются все крупные промышленные державы. Далее – демография. Пока большая часть развитого мира стареет, молодое и урбанистическое население Африки придаёт ей значение, которое будет только возрастать.
Ничто из вышеперечисленного не исключает новых форм зависимости или эксплуатации. Опасения, что новые растущие державы могут воспроизвести старые модели в изменённой форме, вполне обоснованы. Но одной из особенностей обостряющейся конкуренции между великими державами является то, что она даёт возможность выбора разных вариантов. Африканские государства не имеют дело с каким-то одним внешним центром тяжести; их обхаживают сразу несколько центров притяжения. Это не гарантирует хорошие результаты, но создаёт пространство для торга. Многое будет зависеть от того, смогут ли африканские правительства превратить это пространство в долговечное преимущество, дабы не попасть в ловушку новой логики благодетель – клиент под другим брендом.
Но когда ставка делается на систему цивилизационных государств, мой оптимизм уменьшается. Вся беда в логике самой этой структуры. Если мы говорим о политической легитимности, опирающейся на глубокую цивилизационную преемственность, на государство как хранителя и воплощение давней исторической традиции, некоторые страны априори будут иметь преимущества в таком дискурсе. Китай, Индия, Россия, Турция и Иран могут (с разной степенью правдоподобности) претендовать на статус цивилизационного государства. Африка, с другой стороны, отличается невероятной цивилизационной глубиной, но не отображает аккуратно ориентированные на государство нарративы, которые обычно пользуются особыми привилегиями в цивилизационном дискурсе. Некоторые страны Африки могли бы попытаться сформулировать подобные претензии, но ни одна из них не может сделать это так, как это делает Пекин, имеющий право говорить от имени китайской цивилизации, или Нью-Дели – от имени индийской цивилизации.
Это важно, поскольку предполагается, что цивилизационный дискурс, какими бы ни были его антизападные устремления, рискует воспроизвести иерархию на другом уровне. Он не просто делает различия между государствами в зависимости от их силы или богатства. Он проводит различия между ними по предполагаемой глубине наследия и историческому статусу. В рамках такой схемы африканские государства рискуют быть признанными суверенными, но рассматриваться как менее фундаментальные для мировой цивилизационной архитектуры. До боли знакомый приём, пусть даже при этом используется новый словарь и лексика.
Я предполагаю, что многие африканские интеллектуалы и политики ясно это понимают.
<>
Одна из причин, по которой цивилизационная риторика может встретить сопротивление в Африке, заключается в том, что в ней слышатся неоспоримые отзвуки старых иерархических способов упорядочения мира. Это может быть плюралистская или даже антиимперская риторика, но в итоге она всё же будет делить страны на те, которые считаются носителями великих цивилизаций, и те, которые по умолчанию находятся на более низком уровне.
<>
Вот почему я думаю, что место Африки в формирующемся постзападном мироустройстве не будет определено каким-либо простым способом. С одной стороны, дипломатический вес континента, его стратегические ресурсы и демографическая значимость дают ему больше рычагов, чем это часто признаётся. С другой стороны, если дискурс цивилизационного государства станет одной из доминирующих идиом международной легитимности, Африка может оказаться в невыгодном положении в силу изначальных условий этого дискурса.
Я бы не сказал, что Африке суждено оставаться на обочине. Но я и далёк от мысли, что постзападный порядок сам по себе будет более эгалитарным. Формирующиеся державы вполне могут бросить вызов западному доминированию, не отказываясь от иерархии. Они могут отвергать одну грамматику превосходства только для того, чтобы узаконить другую. В этом смысле роль Африки может стать одним из ключевых тестов, появится ли действительно более плюралистический порядок, или мир просто перестроится вокруг новых центров престижа, силы и притяжения.
Елена Видоевич: В последние несколько десятилетий Китай превратился в крупного стратегического и экономического партнёра многих стран Африки. Тем не менее его растущее взаимодействие с континентом вызывает поляризующую и зачастую жаркую дискуссию. Присутствие Китая в Африке часто сопровождается сенсациями и спекуляциями, а иногда даже паранойей. Критики изображают это как новую разновидность «империализма» или часть «новой борьбы за Африку». Как вы оцениваете эти нарративы, и какова ваша точка зрения на характер и последствия взаимодействия Китая с африканскими государствами?
Kайзер Куо: В мире, наблюдающем за Китаем, найдётся мало тем, которые породили бы больше ажиотажа, чем то, что разворачивается вокруг участия Китая в жизни Африканского континента. Я внимательно слежу за этими дебатами в течение многих лет, хотя должен сказать, что мне удалось в значительной мере понять происходящие процессы благодаря работам Эрика Оландера и Кобуса ван Стадена, чей проект «Китай – Глобальный Юг» сделал больше, чем, возможно, любое другое англоязычное СМИ. Это серьёзный репортаж с мест по теме, слишком часто обсуждаемой абстрактно и походя людьми, находящимися далеко от рассматриваемых стран.
Нарратив о «дипломатии долговой ловушки» заслуживает особенно тщательного изучения хотя бы потому, что он оказался столь долгоиграющим, несмотря на слабость стоящих за ним аргументов. Африканские страны имеют внешний долг в размере примерно 708 млрд долларов, Китаю они должны сравнительно небольшую часть этой суммы – около 11,5 процента. Большая часть долговых обязательств находится в руках частных держателей облигаций, часто на менее выгодных для африканских стран условиях. Даже Хамбантота (инвестиции в развитие глубоководного порта в Шри-Ланке. – Прим. ред.) – дело, которое так часто упоминается в качестве хрестоматийного образчика китайского хищничества, при более внимательном рассмотрении выглядит гораздо больше похожим на историю политического просчёта и долгового кризиса в Шри-Ланке, чем на чистый пример намеренного захвата Пекином стратегических активов. Тем не менее, несмотря на неоднократные разоблачения и отсутствие более широкой схемы изъятия активов китайцами, идея долговой ловушки остаётся удивительно устойчивой. Эта её устойчивость кое о чём говорит: данная история оказалась полезна людям по причинам, выходящим за рамки её эмпирической адекватности.
Обвинение в «неоколониализме» также должно рассматриваться с большей осторожностью, чем обычно. Я нахожу аргументацию Оландера и ван Стадена убедительной. Описание подчас проблемного поведения Китая в Африке как «колониального» граничит с вольной трактовкой истории – аналитически неуклюжей и морально уклончивой. Европейский колониализм в Африке был не просто вопросом внешнего влияния, асимметричного обмена или инфраструктуры, созданной для выкачивания африканских недр. Это была многовековая система завоеваний, ограблений, расового господства, культурного геноцида и экономических перекосов в гигантских масштабах. Описание китайского кредитования, строительства и торговых практик в тех же терминах означает по меньшей мере размытие различий, которые должны оставаться чёткими.
Исправление карикатуры – отнюдь не романтизм. И было бы такой же ошибкой видеть в КНР исключительно бескорыстного или доброжелательного партнёра. Одна из причин, по которой Китай достиг такого прогресса в Африке, заключается в том, что он готов финансировать и строить объекты – дороги, порты, железные дороги, энергетическую инфраструктуру, которые многие западные доноры и кредиторы либо не финансируют вообще, либо согласны финансировать только на более обременительных условиях. А Китай, как правило, взаимодействует с африканскими странами как партнёрами по переговорам, а не подопечными, нуждающимися в назидании и наставничестве. Пусть даже эти переговоры велись неидеально, они всё же воспринимались как более уважительное посредничество, чем откровенный патернализм, который так часто сопровождал западный дискурс о помощи и управлении.
Это одна из причин, по которой я считаю критику долговой ловушки отчасти неудовлетворительной. Критики часто рассматривают африканские правительства как пассивные объекты манипуляции, как будто они либо не понимают предлагаемых условий, либо не обладают способностью преследовать собственные интересы. Многие африканские собеседники именно по этой причине отвергали некоторые предложения. В ряде западных комментариев по этому вопросу присутствует особое высокомерие: готовность предположить, что если африканские правительства заключают сделки с Китаем, то их либо обманывают, либо принуждают к этому.
Но одна из самых важных мыслей ван Стадена заключается, на мой взгляд, в том, что, даже когда Китай предлагает подлинные альтернативы, место Африки в мировой экономике не становится фундаментально другим.
<>
Китай расширяет пространство для манёвра, создаёт возможность выбора разных вариантов сотрудничества. В некоторых случаях улучшает инфраструктуру и даёт африканским странам больше свободы на переговорах. Но, по сути, ничего не меняется: сырьё вывозится за рубеж, дорогие промышленные товары импортируются, а транспорт и логистика слишком часто ориентированы на извлечение полезных ископаемых, а не на широкую внутреннюю трансформацию.
<>
В этом есть некая ирония. В своей африканской риторике Китай часто ссылается на собственную историю унижения имперскими державами, и это нередко приносит плоды. Подобный антиколониальный пафос – одно из величайших дипломатических преимуществ Пекина на африканском континенте. Но если на практике Китай в итоге воспроизведёт пусть даже смягчённую версию эксплуатации африканских недр, которую он на словах осуждает – вывоз полезных ископаемых, завоз промышленных товаров, создание инфраструктуры, предназначенной главным образом для содействия этому обмену – это знаменует глубокое расхождение между словами и делами. Остаётся открытым вопрос, насколько честную игру Пекин ведёт в Африке.
В любом случае, я бы сопротивлялся искушению свести все отношения к моральному императиву. Китай – не новый имперский хозяин в Африке, но и не исключительно добродетельный партнёр, только и думающий, как выстроить справедливое сотрудничество Юг – Юг. КНР – мощное государство, преследующее свои интересы. Тем не менее её подход к Африке существенно отличается от старого западного шаблона. Благодаря Китаю часто создаются реальные возможности для африканских государств, несмотря на появление новых зависимостей и всё той же до боли знакомой асимметрии.
Самое обнадёживающее наблюдение, наверное, в том, что африканская общественность нередко видит действительное положение вещей яснее и чётче, чем это представляется в геополитических комментариях. Опросы Афробарометра годами показывают, что взгляды на Китай и Соединённые Штаты в большей части Африки часто более близки, а в некоторых случаях более благоприятны для обеих стран, чем следует из риторики конкуренции великих держав. Это наводит на мысль о прагматизме, которого слишком часто не хватает во внешнем анализе. Реальный вопрос в том, смогут ли африканские государства превратить свой прагматизм в переговорную силу, достаточную, чтобы сформировать выгодные для себя условия взаимодействия, а не просто выбирать между внешними державами, предлагающими им свои услуги.
Авторы:
Елена Видоевич, политолог и одна из создателей Нового Института Юга. Она также редактор серии материалов под общим названием «Недостающие голоса: критическое мышление во время многовекторного кризиса». Оригинал данного интервью вышел в этой серии.
Кайзер Куо, ведущий и один из основателей подкаста Sinica, а также внештатный профессор Нью-Йоркского университета в Шанхае, рок-музыкант.