«Я рожу ещё 10 детей — нас тут будет много», — таджичка сказала очень серьёзно, и в её голосе не было ни капли шутки. Я даже невольно выпрямился на скамейке, будто от этих слов вдруг стало как-то тесно в пространстве вокруг.
Самса в моей руке сразу как-то потеряла половину своего вкуса, хотя ещё минуту назад казалась такой аппетитной: горячая, с хрустящей корочкой, с той самой ароматной начинкой, от которой по парку то и дело тянуло пряным запахом.
Я машинально откусил ещё кусочек, но жевал уже без прежнего удовольствия, потому что весь мой спокойный, размеренный настрой, с которым я вышел на эту долгую прогулку с сыном, вдруг куда-то испарился.
Мы с сыном сегодня выбрались в парк часов в одиннадцать, когда утренняя суета уже немного улеглась, а жара ещё не набрала полную силу. Сын, которому шесть, был полон энергии: едва мы вошли в парк, он тут же заметил компанию ребят примерно его возраста и побежал к ним, на ходу придумывая, как завязать знакомство.
Я не стал его удерживать — он и правда уже вполне мог сам играться со сверстниками, умел договариваться, не лез напролом, если кто-то не хотел принимать его в игру, и вообще вёл себя на детской площадке куда разумнее, чем многие взрослые в час пик в метро.
Но оставлять его совсем без присмотра я пока не решался: всё-таки шесть лет — это тот самый возраст, когда ребёнок уже кажется самостоятельным, но до настоящей безопасности ещё далеко. Поэтому я выбрал скамейку неподалёку, откуда хорошо просматривалась вся площадка, достал телефон и погрузился в ленту новостей, периодически поднимая глаза, чтобы убедиться, что с сыном всё в порядке.
Когда мы гуляли уже больше двух часов, в животе заурчало, и я понял, что пора подкрепиться. Сын, увлечённый игрой, даже не заметил, что я встал со скамейки, — он в этот момент пытался объяснить одному из ребят, как правильно запускать бумажный самолётик, чтобы он летел дальше.
Я направился к небольшому киоску неподалёку, где продавали выпечку и напитки. Там пахло так, что сопротивляться было бесполезно: тёплый хлеб, специи, жареное тесто. Я выбрал самсу — ту самую, таджикскую, про которую уже не раз слышал от знакомых и которую когда-то пробовал в небольшом кафе, где хозяин был родом из Душанбе.
Тогда я запомнил, насколько она отличается от той выпечки, к которой привык в обычных городских пекарнях: в ней было что-то домашнее, основательное, будто за каждым кусочком стояла целая история. Сейчас самса оказалась такой же: горячая, сочная, с начинкой из мяса и лука, щедро приправленной зирой. Я взял её, расплатился и пошёл обратно к скамейке, предвкушая, как сейчас спокойно посижу, перекушу и снова погружусь в свои полудремотные наблюдения за сыном.
Но спокойно посидеть не получилось. Едва я устроился на скамейке и откусил первый кусок, как рядом со мной опустилась на лавку женщина с малышом на руках. Я мельком взглянул на неё, кивнул в знак приветствия и снова уткнулся в телефон, решив, что она просто хочет немного передохнуть.
Но она обратила внимание на самсу и вдруг сказала с широкой улыбкой:
«Молодец, что кушаешь нашу самсу. Мы тоже всей семьёй её любим».
Я просто кивнул в ответ, а из вежливости поинтересовался:
«А что, у вас большая семья? Или вы вот этого грудничка самсой кормите?»
Я спросил это скорее для того, чтобы сказать хоть что-то нейтральное, не слишком личное, но разговор тут же свернул совсем в другую сторону.
Женщина ответила совершенно серьёзно:
«Не, этот маленький самсу пока не ест — у него зубов ещё нет. Мои остальные шесть детей едят её с удовольствием. И муж самсу любит, и родители тоже самсу едят. Они её в чай макают и едят — чтобы мягче было».
Пока она рассказывала, я успел сбиться со счета: муж, родители, шестеро детей - сколько же всего таджиков получается в одной только семье.
Женщина задала вопрос:
«А у тебя сколько детей?»
Я ответил, что один ребёнок, и кивнул в сторону сына, который в этот момент увлечённо строил что-то из песка вместе с двумя мальчишками.
Таджичка проследила за моим взглядом, потом показала рукой в другую сторону, где собралась целая толпа смуглых черноволосых мальчиков разного возраста - они бесцеремонно таскали за косички двух девчонок.
Таджичка сказала:
«А это мои детишки — такие славные. Смотрю на них — и прямо душа радуется».
Я не нашёлся, что сказать, и просто кивнул.
А она тем временем продолжила, и разговор снова сделал резкий поворот:
«Вот у тебя почему только один ребёнок? Ты что, слаб здоровьем — не получается больше сделать?»
Вопрос прозвучал так прямо и откровенно, что я на секунду растерялся. В обычной жизни я бы, наверное, просто отшутился, чтобы поскорее свернуть разговор, но что-то в её манере — в этой простоте, в отсутствии какого-либо злого умысла — заставило меня ответить серьёзно:
«Причём тут это? Просто вырастить и воспитать ребёнка, даже одного — это требует огромных усилий. Как моральных, так и финансовых».
Я сказал это и сам удивился, насколько чётко и собранно прозвучали мои слова. Наверное, потому что это была чистая правда, без прикрас: я и сам порой удивлялся, сколько всего нужно учитывать, чтобы ребёнок рос в безопасности, чтобы у него были возможности учиться и развиваться, чтобы он чувствовал, что его любят и принимают, даже когда он ошибается.
Таджичка рассмеялась в ответ:
«Нет, детей должно быть много — например, как у меня. Я рожаю и не думаю о том, что будет дальше. Но чем больше детей — тем лучше».
Я ещё раз посмотрел в сторону её отпрысков — теперь они сидели в грязной луже и кидались грязью друг в друга,
«Я приехала в РФ — буду тут демографию поднимать»,
— добавила таджичка с той же серьёзностью, с которой начала разговор.
И вот тут я окончательно растерялся. С одной стороны, в её словах можно было услышать гордость, желание быть полезной, сделать что-то важное для страны, которая её приняла.
С другой — они звучали так, будто дети воспринимаются не как отдельные личности, а как некая общая задача, как миссия, которую нужно выполнить любой ценой.
«А вам не страшно?» — неожиданно для самого себя спросил я.
Женщина подняла на меня глаза, в них мелькнуло удивление, но она не рассердилась, не обиделась, а просто спросила:
«Страшно? Чего бояться-то? Я рожаю раз в год - это дело привычное».
Я слушал её и думал о том, насколько по-разному люди воспринимают одни и те же вещи. Для неё многодетность была естественным состоянием, чем-то само собой разумеющимся.
Для меня же родительская ответственность начиналась именно с осознания ограниченности своих ресурсов — времени, сил, денег, — и с попытки сделать максимум возможного в этих рамках. И ни один из этих подходов нельзя было назвать однозначно правильным или неправильным: просто это были две разные реальности, два разных способа жить и любить своих детей.
А что вы думаете на этот счёт? Поделитесь своими мыслями в комментариях — мне правда интересно узнать, как другие люди смотрят на эти вопросы.