Лена пришла на следующий день в четыре часа.
Я ждала её с утра — перебирала бабушкины тетради, где были записи про «чужое семя», раскладывала травы, которые принесла Зинаида Павловна, и три раза перемыла полы — Кузьма требовал идеальной чистоты «для такого случая».
— Она боится, — сказал Шустрик, сидя на подоконнике и глядя во двор. — Я чую за три дома. Сердце колотится, ладони потеют. Но она идёт.
— Откуда ты знаешь про ладони?
— Я страж. Я чувствую такие вещи. — Он лизнул лапу. — И ещё она плакала утром. Много.
— Перестань подглядывать.
— Я не подглядываю. Я обеспечиваю безопасность.
Я вздохнула. Спорить с Шустриком было бесполезно — он считал, что его обязанности стража включают тотальную слежку за всеми, кто приближается к квартире.
В четыре часа ровно — минута в минуту, как у человека, который боится опоздать и ещё больше боится прийти раньше — в дверь позвонили.
Я открыла.
На пороге стояла молодая женщина. Лет двадцати пяти, худая, бледная, с тёмными кругами под глазами. Волосы собраны в небрежный пучок, одета в растянутый свитер и джинсы. В руках — переноска для младенца. Из переноски доносилось тихое сопение — ребёнок спал.
— Ярослава? — спросила она тихо. — Я Лена. Виктор сказал... — она запнулась. — Сказал, что вы можете помочь.
— Здравствуй, Лена. — Я отступила в сторону. — Проходи. Раздевайся, чувствуй себя как дома.
Она вошла. Остановилась в прихожей, не зная, куда поставить переноску.
— Сюда, на пол, — сказала я. — Пол тёплый.
Она поставила переноску, сняла пальто, повесила на крючок. Всё делала молча, механически, как робот.
— Проходи на кухню, — позвала я. — Чай будешь?
— Буду, — ответила она и добавила, как оправдание: — Я не спала всю ночь. Аня плохо... — Она посмотрела на переноску. — Она вообще плохо спит. С рождения. Как будто... как будто чувствует, что я её не... — Лена замолчала.
— Пойдём, — я взяла её за руку. Рука была холодная и сухая. — Садись. Рассказывай.
На кухне Лена села на тот же табурет, где вчера сидел Виктор. Шустрик, как по команде, запрыгнул ей на колени и начал мурлыкать. Она вздрогнула, потом расслабилась.
— Странный кот, — сказала она, погладив Шустрика. — Он будто... успокаивает.
— Это его работа, — сказала я. — Не обращай внимания.
Я поставила перед ней кружку с чаем. Ромашковый — успокаивающий.
— Рассказывай, — повторила я. — Всё. С самого начала.
Лена сделала глоток. Ещё один. Поставила кружку.
— Я ждала этого ребёнка, — сказала она тихо. — Очень ждала. Мы с мужем три года пытались. Лечились. Плакали. Думали — не получится. А потом — получилось. — Она погладила живот, по привычке. — Я была счастлива. Всю беременность разговаривала с ней, пела песни, гладила живот. Муж говорил: «ты будешь лучшей мамой». И я верила.
Она замолчала. Я не торопила.
— Роды были лёгкие. Быстрые. Сказали — девочка, здоровая. Мне положили её на грудь. И... — Лена сглотнула. — И я почувствовала отвращение. Не знаю, как объяснить. Смотрю на неё — маленькая, розовая, пальчики сжимает — и внутри что-то кричит: «убери её, чужая, не твоя».
— Чужая? — переспросила я.
— Да. — Лена посмотрела на меня с болью. — Я знаю, что это бред. Что она моя, я родила её. Но каждая клетка моего тела говорит — нет. Она не твоя. Она враг. — Голос Лены дрогнул. — Я не могу её кормить. Не могу брать на руки. Когда она плачет — я хочу убежать. Закрыться в ванной и не выходить. Муж сидит с ней ночами, потому что я... я боюсь оставаться с ней наедине.
— Боишься, что сделаешь что-то?
— Боюсь, что ничего не сделаю, — прошептала Лена. — Что просто встану и уйду. И не вернусь.
Она заплакала. Тихими, сдавленными рыданиями, как будто боялась разбудить ребёнка.
— Ходили к психологу, — продолжала она сквозь слёзы. — Он сказал — послеродовая депрессия. Выписал таблетки. Я пила. Не помогло. Потом — другой психолог. Сказал, что я не готова к материнству, что у меня детская травма. — Она вытерла глаза рукавом. — А у меня нет никакой травмы! У меня нормальные родители, нормальное детство. Я хотела ребёнка! Я ждала! А теперь — я его ненавижу. И себя ненавижу. И не знаю, что делать.
— Лена, — я положила руку ей на плечо. — Посмотри на меня.
Она подняла глаза. Красные, опухшие, полные отчаяния.
— Я верю, что ты хотела ребёнка, — сказала я. — И я верю, что то, что ты чувствуешь — не твоя вина. Это что-то, что пришло извне. И я попробую это убрать.
— Как? — спросила она с надеждой, которая боялась обмануться.
— Сначала я посмотрю. — Я встала, достала метлу из угла. — Ты не бойся. Это не больно. Просто постой вот здесь, руки по швам.
Лена встала, Шустрик спрыгнул с её колен, недовольно мяукнув.
Я встала сзади, закрыла глаза.
И провела метлой вдоль её позвоночника.
Сначала — ничего. Потом — вибрация. Не как у Димы, не как у Андрея. Другая. Глубокая. Она шла не от Лены — сквозь неё. Как будто кто-то стоял за её спиной и смотрел на мир её глазами.
Я открыла глаза.
— Лена, — сказала я. — Положи руки себе на живот. Чувствуешь что-то?
Она положила. Замерла.
— Холод, — сказала она. — Там, где матка. Холод. Как будто кусок льда.
— А когда ты держишь дочку?
— То же самое. — Она вздрогнула. — Я беру её на руки — и внутри всё леденеет. Я кладу — отпускает.
— Понятно, — сказала я, хотя понятно мне не было ничего.
— Что это? — испуганно спросила Лена.
— Сейчас узнаем.
Я поставила метлу в угол. Подошла к переноске. Ребёнок спал — маленькая девочка с пушистыми светлыми волосами, сжатыми кулачками. Обычный младенец. Ничего странного.
Я протянула руку, не касаясь, на расстоянии.
И почувствовала.
Тепло. Обычное, детское тепло, от которого тает сердце. Но сквозь него — что-то ещё. Как будто между мной и ребёнком — стекло. Тонкое, невидимое, но непроницаемое.
— Лена, — позвала я. — Подойди.
Она подошла. Остановилась в шаге от переноски.
— Возьми её на руки, — попросила я.
— Я не могу, — прошептала Лена.
— Можешь. Я рядом. Не бойся.
Она наклонилась, дрожащими руками взяла дочку. Девочка проснулась, открыла глаза — синие, как у всех младенцев, — и посмотрела на мать.
И я увидела.
Увидела, как между Леной и ребёнком возникает тень. Не сущность, как раньше. Не сгусток эмоций. Что-то другое. Форма — человека. Женщины. Она стояла между матерью и дочерью, раскинув руки, как будто обнимала их обеих. Но не защищала — разделяла.
— Кто это? — спросила я шёпотом.
— Что? — Лена не видела.
— Ничего, — я взяла себя в руки. — Лена, положи девочку обратно. И садись.
Она положила — с облегчением, как бросают тяжелый груз. Села. Шустрик снова запрыгнул на колени, замурлыкал.
— Ты что-то увидела, — сказала она. — Я по лицу вижу.
— Увидела, — кивнула я. — Но сначала ответь мне на один вопрос. Очень личный.
— Какой?
— Твоя мама — как она относилась к тебе? Когда ты была маленькой?
Лена задумалась.
— Нормально, — сказала она. — Заботилась, кормила, водила в кружки. Но... — Она замолчала.
— Что «но»?
— Она никогда меня не обнимала, — тихо сказала Лена. — Никогда. Я помню — я подходила, тянула руки, а она отстранялась. Говорила: «не надо, ты уже большая». И я думала — так и надо. Что мамы не обнимают. А потом увидела подругу с её мамой — они обнимались, смеялись — и я поняла, что у меня было не так. Но я не злюсь на неё. Может, её тоже не обнимали? Может, она не умеет?
— Лена, — я посмотрела на неё внимательно. — Твоя мама жива?
— Жива. Мы общаемся, но... редко. Она живёт в другом городе. Приезжала, когда Аня родилась. Посмотрела на неё, сказала «красивая», и уехала. Даже не подержала.
— А твоя бабушка? — спросила я. — Со стороны мамы?
— Бабушка умерла, когда я была маленькая. Я её почти не помню. — Лена нахмурилась. — А зачем вам это?
— Есть одна гипотеза, — сказала я уклончиво. — Мне нужно подумать. А тебе пока — домой. Отдохни. Завтра приходи снова. И привези мужа, если сможешь.
— Он работает, — сказала Лена.
— Вечером. После работы. Пусть приедет с тобой. Мне нужно поговорить с ним.
Лена кивнула. Оделась. Взяла переноску. У двери обернулась.
— Вы верите, что я не чудовище? — спросила она шёпотом.
— Верю, — сказала я. — Ты не чудовище. Ты мама, у которой украли любовь. А мы вернём.
Лена ушла.
Я стояла в прихожей, смотрела на закрытую дверь и чувствовала — внутри меня поселилась уверенность.
— Кузьма, — позвала я. — Ты видел?
— Видел, — он вышел из спальни. — Тень женщины.
— Кто она?
— Предок, — сказал Кузьма. — Мать матери. Или мать той матери. Та, которая не умела любить. Она умерла, но не ушла. Передала свою холодность по наследству. Как родовое проклятие.
— И что теперь?
— А ты сама догадайся, — Кузьма посмотрел на меня. — Ты же психолог. И ведьма. Как разорвать цепочку?
Я думала. Долго. Потом ответила:
— Показать Лене, что она может любить. Что холодность — не её. Что она имеет право на тепло.
— А как это сделать?
— Пока не знаю, — призналась я. — Но завтра узнаю.
Я взяла бабушкины тетради. Села читать. О родовых проклятиях. О «чужом семени». О том, как любовь передаётся через поколения — или не передаётся.
Шустрик спал у меня на коленях.
Кузьма сидел на подоконнике и смотрел в окно.
За окном темнел Петербург. А я готовилась к завтрашней битве. За любовь. За ребёнка. За будущее. Которое обязательно наступит, если не бояться.
Особенно если бояться.
Потому что я уже знала: настоящая смелость — это делать, когда страшно. А мне было очень страшно. Но я делала. Для Лены. Для Ани. Для себя — той Яры, которая когда-то тоже боялась любить и быть любимой. И, кажется, начинала понимать, как это — разорвать цепочку. Не магией. Не заклинаниями. А простым человеческим теплом. Которое Лена никогда не получала от своей матери. И не могла передать дочке. Пока кто-то не покажет ей — как.
— Завтра, — сказала я шёпотом. — Завтра я ей покажу.
Шустрик мурлыкнул во сне. Кузьма кивнул.Ангел за окном смотрел на меня и, кажется, улыбался. Я улыбнулась в ответ. И пошла спать.
Потому что завтра был новый день.
Новая битва.
Новая надежда.
Конец десятой главы.
➡️ Следующая глава 11:
⬅️ Предыдущая глава 9:https://dzen.ru/a/aiPYvbQtBEVyOM7s
Первая Глава: https:https://dzen.ru/a/ahsHmQYPAzkzgkBn