Марина и Глеб купили дачу, чтобы наконец побыть вдвоём. Но свекровь узнала адрес раньше, чем они успели повесить шторы. И привезла с собой всю семью.
Марина услышала хруст гравия за забором и выпрямилась так резко, что лопата качнулась и упала на грядку. Глеб стоял у крыльца с банкой краски в руках и тоже замер.
За калиткой гудел мотор. Не почтальон, не сосед. Звук был знакомый, тяжёлый, с присвистом на выдохе. Старый минивэн Валентины Павловны.
- Глеб, - сказала Марина тихо.
- Слышу.
Он поставил банку на ступеньку. Краска была цвета «тёплый песок», они выбирали её два часа в строительном, спорили про оттенок, потом пили кофе из бумажных стаканов на парковке и смеялись, что наконец-то у них есть место, где никто не достанет.
Калитка открылась.
Валентина Павловна вошла первой. Шестьдесят три года, рост метр пятьдесят восемь, загорелые руки с короткими ногтями, на левом запястье три золотых браслета, которые звенели при каждом движении. Платье в крупных георгинах, розовых и лиловых. Сумка-холодильник в правой руке.
- Ну вот и мы! - объявила она так, будто её ждали.
За ней шёл Роман, младший брат Глеба. Тридцать один год, на полголовы выше брата, бритый затылок, футболка с надписью «Best Dad Ever», хотя детей у него не было. Он нёс два пакета из «Пятёрочки» и рюкзак.
- Привет, братан. Классное место.
А за Романом, чуть отставая, шла Зоя, его подруга. Двадцать семь, тонкие брови, нарисованные чуть выше, чем росли настоящие, длинные ногти цвета фуксии. Она катила за собой чемодан на колёсиках по неровной дорожке, и колёсики подпрыгивали на каждом камне.
Марина посмотрела на чемодан. На колёсики. На то, как Зоя щурится от солнца и оглядывает участок с выражением человека, оценивающего гостиницу.
- Глеб, - повторила Марина.
Он не ответил. Он уже шёл к матери, и та обнимала его, прижимая к георгинам на груди, а браслеты звенели у него над ухом.
Дачу они купили в мае. Сорок километров от города, деревня Сосновка, участок в двенадцать соток с домом, который прежние хозяева оставили в состоянии «можно жить, если не придираться». Крыша текла в одном месте, крыльцо скрипело, в ванной был душ с напором, как будто воду цедили через марлю. Но сад. Яблони, вишня, старая сирень у забора, и тишина такая, что первую ночь Марина не могла уснуть: слишком тихо.
Они копили три года. Марина работала бухгалтером в строительной фирме, Глеб ремонтировал промышленные кондиционеры. Не бедствовали, но и не шиковали. Квартира-двушка в панельке, ипотека закрыта два года назад, машина. Дача была мечтой Марины. Не Глеба. Он согласился, потому что видел, как она листает объявления по вечерам, как загибает уголки в журнале про сад, как останавливается у витрин с рассадой.
- Ладно, - сказал он в феврале. - Давай искать.
И они нашли. Документы оформили к концу апреля, получили ключи первого мая, и Марина стояла посреди заросшего участка, вдыхала запах мокрой земли и прошлогодних листьев, и чувствовала, как что-то внутри, натянутое и звенящее, наконец отпустило.
Первые выходные они провели вдвоём. Красили крыльцо, мыли окна, ели бутерброды с сыром прямо на ступеньках. Глеб починил душ. Напор стал чуть лучше. Марина посадила укроп.
Никому не говорили.
Это было их решение. Не секрет, нет. Просто пауза. Хотелось побыть здесь вдвоём, без советов, без гостей, без Валентины Павловны, которая имела привычку входить в любое пространство, как входят в собственную квартиру: уверенно и без стука.
Но Роман позвонил Глебу в среду. Обычный разговор, ни о чём. А потом:
- Мать говорит, вы дачу купили?
Глеб промолчал секунду. Марина стояла рядом и слышала каждое слово, потому что Роман всегда говорил громко.
- Кто сказал? - спросил Глеб.
- Ленка видела вас в строительном. С краской и кисточками. Позвонила матери.
Ленка. Двоюродная сестра Глеба. Работала в торговом центре, где был тот строительный. Марина закрыла глаза.
- Мать сказала, что обижена, - продолжал Роман. - Что вы скрываете. Она говорит: «Что за секреты от родной матери».
- Мы не скрывали, - сказал Глеб. - Просто ещё не обустроились.
- Ну вот и обустроитесь. Мы в субботу приедем, поможем.
Глеб посмотрел на Марину. Она покачала головой. Медленно. Один раз.
- Ром, давай не в эту субботу. Тут ещё ремонт.
- Мать уже купила продукты. Мы приедем часам к десяти. Скинь адрес.
Он положил трубку. Глеб держал телефон у уха ещё несколько секунд, хотя связь уже прервалась.
- Не надо было в тот строительный ехать, - сказала Марина.
- Марин.
- Я не ругаюсь. Просто говорю.
Она ушла в дом. Село на табуретку в кухне, где ещё пахло свежей краской и деревом, положила руки на колени и стала смотреть в окно. Яблоня. Забор. Небо.
Пальцы сами нашли край фартука и начали его сминать.
Они приехали не к десяти. К половине девятого. Марина ещё спала, когда минивэн загудел за забором. Глеб уже не спал, он стоял на кухне с чайником в руках и смотрел в окно с лицом человека, который давно понял, что спорить бесполезно.
- Доброе утро! - Валентина Павловна вошла в дом, обвела взглядом кухню, коридор, заглянула в комнату. - Так. Обои менять. Плинтус кривой. Пол нормальный, если лаком покрыть. А почему только одна спальня?
- Потому что дом маленький, мам, - сказал Глеб.
- А где гости будут спать?
- Мы не планировали гостей.
Валентина Павловна посмотрела на него так, как смотрят на ребёнка, сказавшего глупость: с любовью и лёгким разочарованием.
- Глеб, у тебя семья. Куда ты денешься от гостей.
Она достала из сумки-холодильника курицу, банку огурцов, пакет с пирожками и кусок сала в фольге. Разложила на столе. Браслеты звенели.
Роман уже ходил по участку, фотографировал на телефон, кивал головой.
- Баню сюда можно. Вон там, у забора. Я знаю мужика, который строит.
- Мы не планировали баню, - сказала Марина из дверного проёма.
Она стояла в майке и шортах, волосы собраны в хвост, на щеке отпечаток подушки. Роман посмотрел на неё и улыбнулся широко, как улыбаются люди, которые не чувствуют чужих границ.
- Марин, без бани это не дача. Это так, огород.
Зоя сидела на крыльце и листала телефон. Чемодан стоял у двери.
- А вай-фай тут есть? - спросила она, не поднимая головы.
- Нет, - сказала Марина.
- А как?
- Мобильный интернет. Ловит, если выйти за калитку и встать у берёзы.
Зоя подняла глаза. Посмотрела на Марину так, будто та предложила ей жить без электричества.
- Серьёзно?
- Серьёзно.
Марина вернулась в дом. На кухне Валентина Павловна уже резала курицу на столе, который Марина вчера вечером отмыла и вытерла насухо. Под курицей не было разделочной доски.
- Валентина Павловна, разделочная доска в шкафчике слева.
- Ничего, я так. Стол же деревянный, ему не повредит.
Марина открыла шкафчик, достала доску, положила рядом с курицей. Свекровь посмотрела на доску, потом на невестку, потом снова на курицу.
- Ладно, - сказала она и переложила мясо.
Маленькая победа. Первая за утро.
К обеду стало ясно, что они приехали не на день.
Роман занёс из машины ещё два пакета с вещами. Зоя разложила на крыльце полотенце и легла загорать. Валентина Павловна приготовила суп из привезённой курицы и достала из сумки комплект постельного белья. С ромашками.
- Я постелю себе в комнате, - объявила она. - А Ромка с Зоей на веранде, там диван есть.
- Это не диван, - сказал Глеб. - Это скамейка.
- Ромка, ты же привёз надувной матрас?
- Привёз.
- Вот и отлично.
Марина стояла у окна и смотрела, как свекровь расстилает постельное бельё на их кровати. На кровати, которую они с Глебом выбирали в апреле, долго спорили про размер, потому что комната маленькая и стандартная двуспалка не влезала, и в итоге нашли полуторку с хорошим матрасом, и первую ночь здесь не спали до двух, потому что было странно и тихо, и звёзды в окне были такие яркие, каких в городе не бывает.
Теперь на этой кровати лежало бельё с ромашками.
- Глеб, - сказала Марина в третий раз за сутки.
Он стоял на крыльце и курил. Он бросил полгода назад, но сейчас держал сигарету, которую взял у Романа.
- Я поговорю с ней.
- Когда?
- Сегодня вечером.
- Ты говоришь «сегодня вечером» каждый раз, когда она приезжает.
- Марин, она моя мать.
- А я твоя жена.
Он затянулся. Выпустил дым в сторону яблони. Марина ждала.
- Я поговорю, - повторил он.
Она зашла в дом. На кухне пахло куриным супом, и запах был хороший, наваристый, но от него тошнило. Не от супа. От того, что кухня, которая ещё вчера была только их, теперь была чужой.
Вечером Глеб не поговорил. Вместо этого они все сидели за столом, который Марина принесла из сарая и поставила под яблоней, потому что в доме пятерым было тесно. Валентина Павловна разлила суп по тарелкам. Роман рассказывал про бизнес-идею: кофейня на колёсах. Зоя ела молча и время от времени поднимала телефон, ловя сигнал.
- Вкусно, мам, - сказал Глеб.
- Конечно, вкусно. Я сорок лет готовлю, мне ли не знать.
Марина ела. Суп действительно был хороший. Это злило ещё больше.
- Марина, а ты чего молчишь? - спросила Валентина Павловна.
- Устала.
- От чего устала, ты же весь день ничего не делала.
Марина положила ложку. Ровно. Параллельно краю тарелки. Глеб заметил этот жест и чуть подался вперёд, как будто хотел что-то сказать, но не сказал.
- Я красила забор, - ответила Марина. - Четыре секции. С обеих сторон.
- А, забор. Забор это хорошо. Только цвет странный. Зачем зелёный? Белый лучше.
- Мне нравится зелёный.
- Зелёный дачный. Как у всех. Скучно. Белый бы красивее был.
Марина взяла ложку обратно. Продолжила есть. Суп остывал, и жир на поверхности начал застывать тонкой плёнкой.
Глеб положил руку ей на колено под столом. Она не убрала, но и не пошевелилась.
Ночью они спали на раскладушке, которую Роман нашёл в сарае. Раскладушка скрипела при каждом движении, провисала посередине и пахла сыростью. Валентина Павловна спала на их кровати, за стенкой, и храпела так ровно и уверенно, что казалось: даже во сне она контролирует пространство.
Марина лежала на спине и смотрела в потолок. Потолок был низкий, побеленный, с трещиной в форме реки. Она изучила эту трещину за два месяца и знала каждый изгиб.
- Глеб.
- М.
- Я не выдержу неделю.
- Кто сказал неделю?
- Твоя мать привезла бельё. С ромашками. И огурцы на семь банок. Это не на выходные.
Он повернулся на бок. Раскладушка скрипнула так, что за стенкой кто-то вздохнул.
- Я завтра поговорю.
- Ты это уже говорил.
- Завтра. Утром. До завтрака.
- Хорошо.
Она закрыла глаза. Сверчки стрекотали за окном, и где-то далеко, через два участка, лаяла собака. Раньше эти звуки были частью той тишины, от которой она не могла уснуть от счастья. Теперь они просто мешали.
Утром Марина проснулась от звона браслетов. Валентина Павловна уже была на кухне, жарила блины и напевала что-то себе под нос. Запах раскалённого масла и теста заполнил весь дом.
- Доброе утро! Завтрак готов. Я нашла у вас муку, правда, она была за кастрюлями, кто ж так хранит.
Марина молча прошла мимо, вышла на крыльцо. Роса на траве, прохладный воздух, яблоня в утреннем свете. Она села на ступеньку и обхватила колени руками.
Глеб вышел через минуту. Сел рядом.
- Я сейчас.
- Сейчас?
- Да.
Он встал, зашёл в дом. Марина слышала его голос через открытое окно.
- Мам, нам надо поговорить.
- Переверни блин, пригорит.
- Мам.
- Что?
- Вы приехали без предупреждения. Мы не были готовы.
- К чему не готовы? Я твоя мать. Мне нужно приглашение?
- Да.
Пауза. Марина задержала дыхание. В доме что-то зашипело. Блин.
- Что «да»? - голос Валентины Павловны стал ниже, плотнее.
- Да, нужно предупреждать. Мы купили дачу для себя. Мы хотим сами решать, когда звать гостей.
- Гостей? Я тебе гость?
Марина встала и вошла в дом. Встала в дверном проёме кухни. Валентина Павловна стояла у плиты с лопаткой в руке, лицо неподвижное, только браслеты чуть дрожали.
- Валентина Павловна, - сказала Марина. - Мы вас любим. Но мы хотели хотя бы первое лето провести вдвоём. Это не обида. Это просьба.
Свекровь перевела взгляд с сына на невестку и обратно. Глеб стоял у стола и не двигался.
- Так, - сказала Валентина Павловна. - Ясно. Значит, мать стала лишней. Родила, вырастила, а теперь «по приглашению».
- Мам, ты не лишняя.
- А как это называется? Я тебе говорю: я три часа ехала. Три часа. Пирожки пекла. Огурцы везла. А мне говорят: приглашение нужно.
- Никто не говорит, что мы не рады. Просто в следующий раз позвоните заранее.
- В следующий раз. В следующий раз я, может, уже помру, а вы будете сидеть на своей даче со своим забором зелёным.
Она хлопнула лопаткой по сковороде. Блин порвался. Валентина Павловна выключила огонь, сняла фартук, аккуратно сложила его и положила на стул.
- Ромка! Зоя! Собирайтесь.
Марина почувствовала, как что-то внутри сжалось и тут же отпустило. Она не знала, чего хотела больше: чтобы они уехали или чтобы этого разговора не было.
Но никто не собрался. Роман вышел из-за дома с лопатой в руках, потный, в одних шортах.
- Чего собираться? Я грядку вскопал. Мам, остынь.
- Не указывай мне!
- Никто не указывает. Просто не надо сразу: «помру». Никто не помирает.
Зоя появилась с полотенцем на плечах, в купальнике.
- А что случилось?
- Ничего не случилось, - сказала Валентина Павловна. - Мы уезжаем.
- А загорать?
- Зоя!
- Ладно, ладно.
Она ушла собирать чемодан. Колёсики снова застучали по камням.
Марина стояла в кухне и смотрела на сковороду с порванным блином. Запах пригоревшего теста щипал ноздри. На столе в тарелке горкой лежали готовые блины, ровные, тонкие, золотистые. Валентина Павловна пекла их мастерски. Это тоже злило.
Глеб подошёл к ней сзади, положил руки на плечи.
- Ты в порядке?
- Не знаю.
- Они уедут.
- Она обиделась.
- Обидится и отойдёт. Она всегда так.
Марина повернулась к нему. Глеб выглядел уставшим, хотя был только десятый час утра. Морщина между бровями, которой она раньше не замечала, обозначилась чётко, как та трещина на потолке.
- А ты? - спросила она. - Ты обиделся?
- На кого?
- На меня.
- За что?
- За то, что я сказала «просьба», а не «требование».
Он помолчал.
- Нет. Ты сказала правильно.
Они не уехали. К обеду Валентина Павловна разговорилась с соседкой через забор, узнала, что у той тоже есть вишня и можно обменяться черенками, вернулась в дом с видом человека, у которого появилась миссия.
- Я пересажу вам крыжовник. У Нины Степановны есть отличные кусты.
- Мам, - начал Глеб.
- Что «мам»? Крыжовник тебе не нравится? Ты в детстве его ел за обе щеки.
Он замолчал.
Марина взяла ведро и пошла к колодцу. Дорожка шла через весь участок, мимо яблонь, мимо грядки, которую вскопал Роман (криво, слишком глубоко, но вскопал), мимо забора, который она вчера покрасила в зелёный. Зелёный ей нравился. Он был как хвоя. Как лес, который начинался за последним участком деревни.
Она опустила ведро в колодец. Верёвка была шершавая и холодная. Вода плеснула далеко внизу, и звук поднялся наверх, гулкий и чистый.
Марина тянула ведро и думала о том, что злится не на свекровь. Свекровь была такой всегда: шумная, уверенная, занимающая собой любое пространство. Это не новость. Злилась она на себя. На то, что три года копила на эту тишину, а когда её нарушили, не смогла просто встать и сказать: нет.
Вернее, сказала. Но поздно. И мягко. И со словом «любим», которое в тот момент было неточным.
Вода в ведре качалась и блестела на солнце. Марина донесла его до дома, поставила у крыльца.
Роман сидел на лавке и что-то чертил на бумаге.
- Смотри, баню можно вот так поставить. Три на четыре. С предбанником.
- Роман.
- А?
- Мы не будем строить баню.
- Почему? Место есть, деньги, допустим, скинемся.
- Потому что это наша дача. И решения тут принимаем мы с Глебом.
Он посмотрел на неё. Без обиды, скорее с удивлением, как будто кошка заговорила.
- Ладно. Понял.
Не понял. Но хотя бы замолчал.
Второй день был хуже первого.
Валентина Павловна переставила цветочные горшки на подоконнике, потому что «герань любит утреннее солнце, а не вечернее». Зоя включила музыку с телефона на полную громкость и легла на раскладное кресло, которое привезла с собой. Роман починил калитку, которая не была сломана, а просто скрипела, и Марине нравился этот скрип, он был частью дома, но теперь калитка закрывалась беззвучно.
Глеб работал. Он красил наличники, прибивал полку в ванной, чинил кран. Работа была его способом не участвовать.
Марина попробовала уйти в сад. Взяла секатор, пошла обрезать сухие ветки на вишне. Но Валентина Павловна пришла за ней через десять минут.
- Ты не так режешь. Надо под углом.
- Я знаю.
- Дай покажу.
Она взяла секатор из рук Марины. Просто взяла. Как берут у ребёнка ножницы.
Марина стояла рядом и смотрела, как свекровь обрезает ветку точно так же, как обрезала она. Под тем же углом. С тем же результатом. Но с ощущением, что правильно это делает только Валентина Павловна.
- Вот видишь? - свекровь протянула секатор обратно.
- Вижу.
Марина взяла инструмент. Пальцы были влажные, и она вытерла их о шорты.
К вечеру она почувствовала, что пространство сжимается. Кухня была маленькой, но когда они были вдвоём с Глебом, хватало. Теперь в кухне одновременно находились Валентина Павловна у плиты, Зоя с телефоном за столом и Роман, заглядывающий в холодильник каждые полчаса. Марина стала выходить на крыльцо. Потом за калитку. Потом к колодцу. Потом в поле за деревней, где трава доходила до пояса и пахло нагретой землёй и полынью.
Она стояла там, в поле, и дышала.
На третий день Марина проснулась в пять утра. Раскладушка больше не скрипела: Глеб подложил под ножки старые тряпки. За стенкой было тихо. Она встала, оделась, вышла из дома.
Утро было прохладное, молочное. Роса на траве, паутина в каплях воды между кустами смородины. Марина прошла по участку босиком, чувствуя холодную мокрую землю под ступнями, и дошла до яблони.
На стволе, на уровне глаз, кто-то вырезал инициалы. Старые, заплывшие корой: «В + Н». Прежние хозяева. Она заметила их ещё в мае и подумала тогда, что здесь тоже кто-то любил. Или думал, что любит.
Она села под яблоней на сырую скамейку и стала думать.
Не о свекрови. О себе.
О том, что всю жизнь уступала. Не потому что была слабой. Потому что казалось: так правильно. Правильно промолчать, правильно подвинуться, правильно сказать «ничего страшного», когда страшно. Мать учила: «Семья важнее». Марина выучила. Применяла ко всему. К работе, к мужу, к его матери, к его брату, к подруге его брата с фуксиевыми ногтями и чемоданом на колёсиках.
Но дача. Дача была её. Не в юридическом смысле, хотя документы оформлены на обоих. В другом. Она нашла это место. Она увидела яблоню и поняла: здесь. Она копила. Она мечтала. И теперь, когда мечта стала реальной, на её кровати спала свекровь, а на её кухне жарились чужие блины.
Марина встала. Вытерла руки о колени. Вернулась в дом.
Глеб уже не спал. Сидел на раскладушке и смотрел в пол.
- Я не могу так, - сказала она.
- Я знаю.
- Нет, ты не знаешь. Ты думаешь, я про твою мать. Я про нас. Я про то, что мы три года к этому шли, а ты не можешь сказать своей матери одно слово.
- Какое?
- «Нет».
Он поднял голову.
- Я сказал.
- Ты сказал «в следующий раз предупреждайте». Это не «нет». Это «пожалуйста, сделайте то же самое, но по расписанию».
Глеб молчал. За стенкой зашевелилась Валентина Павловна, скрипнула кровать.
- Она моя мать, Марин. Я не могу выгнать мать.
- А я не прошу выгонять. Я прошу защитить то, что наше. Хотя бы раз.
Она вышла на кухню. Поставила чайник. Руки не дрожали, и это её удивило, потому что внутри дрожало всё.
Глеб вышел через двадцать минут. Он был одет, побрит. Лицо собранное, незнакомое. Марина видела его таким дважды: когда он увольнялся с первой работы и когда они подписывали договор на дачу.
- Мам, - сказал он, заглянув в комнату, где Валентина Павловна уже проснулась и застилала кровать. - Присядь.
- Что опять?
- Присядь, пожалуйста.
Она села на край кровати. Браслеты звякнули.
- Мы вас очень любим. Всех. Но вам нужно уехать сегодня.
Тишина. Марина стояла в коридоре и не дышала.
- Это Маринка тебя научила?
- Это я решил. Мы решили. Вместе.
- А если я не хочу?
- Мам. Мы купили дачу. Нашу. Не семейную, не общую. Нашу с Мариной. Я хочу, чтобы вы приезжали. Летом, на выходные, с пирожками, с огурцами. Но когда мы пригласим. Не когда вы решите.
Валентина Павловна смотрела на сына. Марина видела из коридора её спину: прямую, напряжённую, и плечи, которые медленно опустились.
- Значит, так.
- Так.
- И Ромка тоже?
- И Ромка тоже.
Она встала. Прошла мимо Марины, не глядя. Вышла на крыльцо.
- Ромка! Собирай матрас. Едем.
- Чего? Я только грядку доделал.
- Едем, я сказала.
Зоя вышла с чемоданом. Колёсики.
Роман посмотрел на брата. Глеб стоял на крыльце, руки в карманах, лицо каменное.
- Братан, ну ты чего.
- Приедешь через две недели. Позвони заранее.
- Через две недели? Серьёзно?
- Серьёзно.
Роман покачал головой, но пошёл сдувать матрас.
Они уехали в одиннадцать. Минивэн развернулся у калитки, подняв пыль. Валентина Павловна не обернулась. Роман помахал из окна. Зоя не помахала.
Марина стояла у забора и смотрела, как машина уменьшается на дороге, пока не свернула за поворот. Пыль осела. Стало тихо.
Глеб подошёл и встал рядом.
- Она не будет разговаривать неделю, - сказал он.
- Знаю.
- Потом позвонит как ни в чём не бывало.
- Знаю.
- Ты на меня злишься?
- Нет.
- Правда?
Она посмотрела на него. Морщина между бровями всё ещё была, но что-то в глазах изменилось. Не усталость. Что-то похожее на спокойствие, которого она давно не видела.
- Правда, - сказала она.
Они стояли у забора, зелёного забора, который ей нравился, и молчали. Потом Марина сказала:
- Я пойду перестелю кровать.
- Давай.
- И открою окна.
- Хорошо.
- И выброшу порванный блин.
Он засмеялся. Тихо, одним выдохом.
Марина зашла в дом. Сняла бельё с ромашками, аккуратно сложила. Достала своё: белое, простое, хлопковое. Застелила. Расправила. Подушку положила ровно посередине.
Потом открыла окно. В комнату вошёл воздух, пахнущий яблоней и скошенной травой, которую сосед косил через два участка. Звук косы. Ровный, мерный. Как дыхание.
Она стояла посреди комнаты и вдыхала.
Вечером они ужинали вдвоём. На столе под яблоней, как раньше. Бутерброды с сыром и помидорами из ближайшего магазина, чай из термоса. Глеб принёс банку с огурцами, которые оставила мать.
- Будешь? - спросил он.
- Буду.
Огурцы были хрустящие и солёные, с укропом и чесноком. Вкусные. Марина жевала и думала о том, что злость прошла, а на её месте осталось что-то странное. Не радость. Не облегчение. Скорее, ясность. Как будто протёрли стекло, через которое она смотрела на свою жизнь, и мир за ним оказался резче.
- Она позвонит, - сказал Глеб.
- Конечно.
- И приедет. Но позвонит.
- Посмотрим.
Он протянул руку через стол. Марина положила свою ладонь в его. Руки были тёплые, шершавые от краски и работы, и она почувствовала мозоль на указательном пальце, которой не было месяц назад.
Солнце садилось за деревьями. Тени яблонь вытянулись через весь участок, дотянулись до забора. Сверчки начинали.
- Глеб.
- М.
- Мне нравится зелёный забор.
- Мне тоже.
Валентина Павловна позвонила через четыре дня. Не через неделю, как предсказывал Глеб. Раньше.
- Глеб, я тут пирожков напекла, - сказала она. Голос был обычный, ровный, без обиды. - С капустой и с яйцом. Вам привезти?
Он посмотрел на Марину. Она поливала грядку из шланга, и солнце делало водяную пыль золотой.
- Мам, приезжай в субботу. К обеду. Одна.
- А Ромка?
- В следующий раз. Сначала ты.
Пауза.
- Ладно, - сказала Валентина Павловна. - В субботу так в субботу. Только я ещё варенья привезу. У меня вишнёвое с прошлого года осталось.
- Привози.
- И крыжовник. Нина Степановна обещала черенки.
- Мам.
- Что?
- Просто пирожки. И варенье. Без крыжовника.
Опять пауза. Длиннее.
- Хорошо. Без крыжовника.
Он положил трубку. Подошёл к Марине, забрал шланг из рук и начал поливать сам. Вода текла на грядку, на укроп, который поднялся за эти недели и уже пах так сильно, что запах доставал до крыльца.
Марина села на ступеньку. Краска «тёплый песок» на перилах уже подсохла и потеплела на солнце.
На кухне на столе стояла банка огурцов. Последняя из тех, что привезла Валентина Павловна. Марина открыла её вчера и съела два. Хрустящие. С чесноком.
Рядом с банкой лежал секатор. Чистый, смазанный. Она обрезала вишню сама, утром. Под правильным углом.
Зелёный забор блестел после дождя, который прошёл ночью. Капли висели на досках и медленно сползали вниз, оставляя тёмные дорожки.
Калитка скрипнула. Не от ветра. Глеб подвинул её, проверяя, как сидит на петлях после того, как Роман «починил». Скрип вернулся.
Марина улыбнулась. Негромко, одними губами.
Всё было на месте.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: