Рэнди (Рэйн Уилсон) вот уже 18 лет и 9 месяцев кряду фигачит парамедиком на Скорой Лос-Анджелеса. У него крохотная зарплата, у него нет ни семьи, ни друзей, он совершенно, абсолютно, окончательно и бесповоротно выгорел, потому что работа на Скорой – это ежедневный крематорий для его души, и Рэнди – высококлассный профи, лучший в своём деле. В последней отчаянной попытке вернуться к нормальной жизни, Рэнди собирается уволиться с опостылевшей работы, ради сомнительных перспектив карьеры страхового агента. Осталось отработать последнюю («крайнюю», как говорят у нас) смену и вот она – долгожданная свобода. Последняя смена – это 24 часа из жизни уставшего, разочаровавшегося в профессии и в жизни парамедика Рэнди, в компании постоянного напарника Майка (Лил Рел Ховери) и юной практикантки Джессики (Эйми Карреро), и всё это под аккомпанемент скоропомощных сирен.
Первое, о чём я подумал, когда начал смотреть этот фильм было: «Блин. Всё правда, у нас всё точно так же». Потом подумал: «Чего он ноет? Он вообще в курсе какая у них большая, удобная для работы машина? Он в курсе, какие у них удобные носилки, какая классная, управляемая лёгким движением мизинца, каталка? Он знает, что у них офигенское оборудование, которое словно бы само по себе делает половину работы за медиков?». После этого я подумал: «Да, отличный фильм. Почему, зараза, пиндосы умеют снимать такие хорошие фильмы про медицину, и почему наши, отечественные, фильмы «про врачей» такие отстойные?».
Я не очень люблю фильмы про медиков. Так же, как не очень люблю книги про них. Точнее, и то, и другое я не люблю совершенно, а временами так просто ненавижу. Почему? Наверное потому, что по-настоящему понять, что это такое – работа на Скорой или в отделении реанимации – человеку со стороны очень трудно, почти невозможно. Понять может только тот, кто в этой каше варился сам. Впрочем, то же самое, полагаю, можно сказать про любую область человеческой деятельности. Эта «непостижимость» практической медицины, о которой я говорю – вовсе не симптом моего профессионального высокомерия. Просто во всём этом, в этой работе, намешано столько всего одновременно, что невольно теряешься: что тут главное, а что второстепенное, что первично, а что вторично, для чего всё это и как оно должно быть на самом деле? Практическая медицина вообще и медицина критических состояний в частности - это дичайшая смесь: адреналина, надежды, страха за больного, за самого себя, за своих близких, мгновений радости, разочарований, отвращения, равнодушия, демонстративного цинизма, душевной боли, душевной чёрствости, бессильной ярости от того, что нет нужного оборудования, нужных лекарств, злости на пациентов, на начальство, осознания того, что «хрен кому что объяснишь», постоянной хронической усталости, тошноты от одного упоминания о пациентах, дежурствах, убогой (зачастую) зарплате, чувство протеста, когда люди со стороны начинают рассуждать о врачебном долге и постоянные самостоятельные терзания по поводу этого самого долга, ощущения самозванства, стыда… И всё это в ситуациях постоянного цейтнота, недосыпа, постоянного выбора, необходимости что-то предпринять, совершить действие, последствия которого будут необратимы. А самое главное, что всё это проживают, пропускают через себя, самые простые, самые обыкновенные люди, люди у которых кредиты, ремонты, больные родители, дети-троечники, старая собака, проблемы в семье, нехватка денег от зарплаты до зарплаты – жизнь, одним словом. Практическая медицина, особенно медицина критических состояний, хирургия – это те самые классические необычные условия, в которых вынуждены выживать обычные люди – медики. А «обычный человек в необычных условиях» - это, опять же, классическое условие того, что история будет интересной. Вот почему многие так любят смотреть фильмы про медицину, всех этих «Докторов Хаусов», «Анатомии страсти» и прочие «Клиники». Но этот же самый интерес – причина того, что авторы фильмов и книг зачастую подыгрывают зрителю, наворачивают побольше пафоса и благости в свои произведения, подсыпают фирменного медицинского циничного юмора, от которого не знаешь куда прятаться. Все эти «байки фельдшера Скорой помощи», «байки санитара морга», «записки реаниматолога» и прочее хайповое чтиво – всё это, по большей части, такая пошлятина, что прям таки теряешься в догадках: кто всё это читает?! В этот же список «медицинского мыла» можно смело внести наши отечественные сериалы, вроде «Склифосовского», «Скорой помощи», сериалы про гинекологов (травматологов, педиатров, оториноларингологов) с мужественными лицами и добрыми сердцами. Герои всех этих сериалов постоянно щеголяют в белых халатах, задумчиво смотрят вдаль, принимают «тяжёлые решения», либо изображают лихих суперменов, умеющих и бандосов приструнить, и трепанацию черепа в салоне мчащегося реанимобиля выполнить. А ещё у них почему-то всегда медицинские шапочки натянуты на уши, почти до подбородка, и из-за этого у них вид имбецилов, выпущенных погулять под присмотром воспитателя. Наблюдая эти бесконечные развесистые клюквы отечественного производства, невозможно не процитировать классика: «Не верю!».
Кстати, у американцев тоже есть придурочный фильм о работе Скорой – фильм Мартина Скорсезе 1999 года «Воскрешая мертвецов». Да, друзья, случается и старине Мартину лажануть. Чтоб вы поняли причины провала этого фильма: в главной роли, парамедика Нью-Йоркской Скорой, снимается наш давний друг Николас Кейдж (см. пост о Кейдже). Сами понимаете, все фирменные «кейджизмы» в фильме в наличии и в преизбытке.
Из отечественного кинопродукта, более-менее правдиво отобразившего работу врача, особняком стоит, пожалуй, только фильм 2017 года «Аритмия», режиссёра Бориса Хлебникова. Там, конечно, тоже хватает дичи. Главный герой, например, постоянно напивается с таким сатанинским аппетитом, что только диву даёшься этой неустранимой жажде, но это, как говорится, мелочи. В фильме нет ни грамма дешевой сентиментальности, нет этого пропагандистского пафоса о «врачебном долге». Всё как в жизни: люди, жизнь, проблемы и мозголомные ситуации на работе. Тысяча респектов.
До того как я увидел фильм Хлебникова, долгие годы единственным примером качественного медицинского сериала лично для меня оставалась американская «Скорая помощь» по сценарию Майкла Крайтона. Вот это фильм, друзья, вот это я понимаю. Можно сказать, что на этом сериале я вырос: он как раз шёл на НТВ, когда я учился в медакадемии и работал на Скоротухе. У сериала, похоже, были отличные консультанты: откровенные ляпы в фильме вы вряд ли обнаружите (Крайтон, кстати, и сам обладатель медицинского образования). Можно сказать, что сериал стал своеобразным медицинским симулятором, кино-иллюстрацией моих новообретаемых знаний. Но качественное изображение клинических ситуаций – лишь малая часть достоинств сериала. В гораздо большей степени этот теле-шедевр делали таким правдивым и привлекательным жизненные истории его персонажей: Марка Грина, Дага Росса, Питера Бентона, Джона Картера, медсестры Хэтуэй. Эти люди были живыми и их реальность, понятность их жизненных ситуаций, наполняли жизнью подсмотренный мир медицины. Я смотрел сначала на то, как Марк Грин разгребает последствия массовой аварии, а потом, как спустя несколько серий его бросает жена, как он переживает разлуку с дочкой, а потом, как он проживает очередное полуторасуточное дежурство и эффект от этой постоянной смены ситуаций, был как от пропущенного удара в челюсть. «Как? – думал я. – Как можно быть одновременно таким классным врачом и таким заурядным человеком вне мира медицины?! Его жена, его знакомые, похоже, и понятия не имеют, что рядом с ними…человек-глыба, по меньшей мере. Как сделать, чтоб они это осознали?». Никак. Этот контраст, этот неустранимый разрыв между повседневной и профессиональной жизнью, прослеживался в судьбах всех персонажей. Американцы буквально показали нам, что «не боги горшки обжигают». С тех самых пор, достаточно мне услышать музыку, сопровождающую начальные титры сериала – и я поплыл, размяк, готов опять сопереживать любимым героям.
И вот, вдобавок к «Скорой помощи» и «Аритмии» появился ещё один классный фильм про Скорую. Что характерно, опять американский. Много, очень много сходного с нашей отечественной Скоротухой. Вольтанутые наркоманы, риск подцепить какую-нибудь заразную заразу, ветераны с ПТСР, массовые ДТП с кучей пострадавших и реками крови, самовлюблённые докторишки приёмных отделений, ни в грош не ставящие работников Скорой, упущенные человеческие жизни, циничный юмор, за которым прячутся растерянность и выгорание – всё правда. «Код 3» следует рецепту хорошего фильма про медиков: реалистичный персонаж, с ворохом понятных каждому человеческих проблем + качественные консультанты, отслеживающие натурализм конкретных клинических ситуаций. Ноль пафоса, минимум сентиментальности, максимум внимания на то, как простой человек принимает на себя груз ответственность в непростых ситуациях.
Наблюдая за злоключениями Рэнди, я не мог не сопереживать ему. Больше всего на свете я желал ему, наконец, уволиться с это долбанутой работы и найти нормальную, хорошо оплачиваемую, с нормальным обеденным перерывом и нормальным соцстрахованием. Испытывал чувство гордости, как за своего, когда ему удавалось классно выполнить свою работу. Огорчался его неудачам. Помогал смывать кровь из салона реанимобиля по окончании вызова. Готов был поддакивать ему во всём. И с самого начала, в отличие от него, понимал, что никуда наш Рэнди от своего шестиконечного креста (эмблема Скорой в Американщине) не денется, и нести ему его по жизни, до самой смерти.
Кстати, сейчас вот писал всё это и вспомнил ещё один отечественный хороший фильм про врача. «Дорогой мой человек» 1958 года режиссёра Иосифа Хейфица с Алексеем Баталовым в роли хирурга Владимира Устименко. Самое смешное, что как раз в этом фильме и пафоса и сентиментов – вагон и маленькая тележка, но фокус в том, что эта пропагандистская пудра проникает в мир медицины извне – из насквозь идеологизированного внешнего мира и именно профессиональная деятельность остаётся наименее подверженной этой заразе. Главный герой как раз и находит для себя убежище в хирургии от всей этой говорильни, выпученных глаз и лозунгов.
В завершение не могу не вернуться к вопросу медоборудования. Блин, ну до чего же всё-таки у этих паразитов большие и удобные машины. В своё время, в предыдущую геологическую эпоху, когда я только начинал работать на Скорой, мы ездили на советских «Рафиках» и «буханках». И только у скоропомощной элиты, у реанимационных 10-ой и 11-ой бригад, были американские «Доджи» - небольшие, аккуратные машинки, доставшиеся Пермской Скорой помощи, кажется, в качестве гуманитарной помощи. Я потом слышал версию, что в Америке в этих машинах перевозили исключительно трупы, а вовсе не использовали в качестве реанимобилей. Не знаю, не уверен, может быть. Так или иначе, машинки эти отличались от отечественных тарантасов, как болиды «Формулы-1» от «Запорожца». Самое ценное, что машины комплектовались прекрасными каталками, замечательными мобильными носилками, которые мы называли «ковшами» - из какого-то лёгкого, чертовски прочного металла, они были дьявольски крепкими, способными выдержать прямое попадание бронебойного снаряда. Временами, зафиксировав пациента на этих ковшах ремнями, мы умудрялись пронести носилки через самые невообразимые, узкие, крутые, хрен знает какие лестничные пролёты. И это при одновременном проведении ИВЛ! А каталки… Ребята, что это были за каталки! Все четыре колеса у них крутились во все стороны, как по маслу, станина раскладывалась и могла фиксироваться на любой высоте от земли. Можно было одной рукой, в одного человека управлять такой каталкой – она ехала ровненько и гладенько, аки лебёдушка. Добавьте ко всей этой роскоши немецкие дефибрилляторы, транспортные респираторы и классные ремнаборы для работы с травмой (туда, например, входили пневмошины) и Вы поймёте, каким космосом тогда, во второй половине 90-х годов всё это нам казалось. У «Доджей» был только один недостаток. Даже так, у одного из двух «Доджей», а именно у нашего, 11-ой бригады: у него, сука, совершенно не открывались окна в салоне. У «десятки» открывались, а у нас нет! Летом, в жару, в салоне была такая душегубка, что, работая с пациентом, мы успевали раз по сто пожалеть о том, что на свет родились. Пот лил с нас градом. Во время транспортировки мы приоткрывали заднюю дверь салона и благодаря этой щели оживали на сквозняке, рискуя каждую минуту вывалиться на дорогу под колёса следовавших за нами маши. Впрочем, у нас была палочка, которой мы фиксировали приоткрытую дверь. Палочка!
Я, наверное, мог бы бесконечно предаваться всем этим скоропомощным воспоминаниям, мне, как и всем работавшим на Скоротухе, есть много, чего порассказать о работе на вызовах, об административном идиотизме, царившем на Скорой (см. фильм «Аритмия») и о выгорании моих коллег, или даже себя самого. Да зачем я буду этим заниматься – посмотрите «Код 3» и сами всё поймёте. Между прочим, «код 3» - это обозначение экстренной ситуации, требующей немедленного реагирования и максимально быстрого движения с использованием аварийных огней и спецсигналов. Короче, когда Скорая мчится с включённой сиреной, теоретически – это «код 3». «Теоретически» - это потому, что иногда бывают такие, например, ситуации: доктор, ещё во время работы на вызове, чувствует, что его кишечник взбунтовался, а днище вот-вот вышибет. Кое-как закончив с пациентом, постоянно ощущая себя на волосок от позора, который никогда и ничем не смоешь, доктор, стараясь не совершать резких движений, садится в машину и говорит водителю:
- Валим на подстанцию. Только быстро.
Водитель умеренно разгоняется, но явно недостаточно.
- Надо ехать быстрее, - говорит доктор.
Водитель ещё немного разгоняется.
- Надо ехать намного быстрее, - спустя какое-то время шепчет доктор, весь покрывшийся холодным потом в непосильной борьбе с гиперперистальтикой кишечника. – Надо ехать очень быстро. Врубай сирену.
Водила видит, что дока не шутит, врубает сирену и с воем и улюлюканьем машина несётся на подстанцию, обгоняя поток машин, выскакивая на встречку, словно опаздывает на массовое ДТП. На подстанции изумлённые сотрудники наблюдают, как «Додж» десятой бригады с воем влетает на стоянку, слышится истошный визг тормозов, из кабины вылетает реаниматолог и скрывается в недрах здания. Машина продолжает стоять с включёнными маяками, ни водитель, ни фельдшера не выходят, потому что никто из них вообще не понимает, что произошло и что последует дальше…
Вы оценили бы комизм этой ситуации, если б были знакомы с её главным протагонистом – двухметровым врачом-реаниматологом, эталоном сдержанности и корректности, постоянно щеголявшем в белоснежных халатиках (которые все, как один были ему коротки), человеком которого не просто уважали, а буквально боготворили на Скорой.
Вот вам и «код 3».
Оценка: 8,6/10.
Рекомендации к просмотру: да, смотрите; не знаю, зачем это вам, но, если хотите услышать правдивый рассказ о работе Скорой – вам сюда.