Интерлюдия 1
Представьте себе старую ферму на окраине реальности. Небо здесь низкое, тяжелое, цвета ржавого железа. В траве, которая выше человеческого роста, скрипят невидимые механизмы, оставленные кем то очень давно. За дальним оврагом начинается территория, которую на картах обозначают пунктиром и припиской «здесь водятся драконы». Но никто никогда не видел, чтобы дракон сам переползал эту линию. Он просто лежит в своем овраге, дышит серой и перебирает многоголовые мысли о вечности. Он не злой. Он вообще никакой. Он такой же естественный, как гравитация или запах мокрой земли перед грозой. А зло, как известно, приходит оттуда, откуда его не ждешь. Например, от всадника с мечом.
1. Асимметрия доказательств как метод
Традиционное литературоведение, воспитанное на христианском символизме, всегда настаивало на симметричном разборе. Есть добрый герой, есть злой противник. Добрый побеждает, злой умирает. История окончена. Но проблема в том, что такая симметрия работает только внутри замкнутой моральной системы. Как только мы выходим за её пределы, текст былины рассыпается на противоречия.
Борис Александрович Рыбаков в своих работах по языческой символике древних славян не раз указывал на принципиальную нехристианскую природу фольклорных образов, позже демонизированных церковной традицией. Он писал о том, что «змееногие» существа на русских вышивках и капищах не несли отрицательной нагрузки. Они были хранителями, хозяевами вод и гор. Симметричный подход (Горыныч равен абсолютному злу) не работает уже потому, что дохристианская традиция не знала абсолютного зла. Она знала силу, опасную для непосвящённого, но сакрально необходимую для мира.
Асимметричная доказательная база предлагает сдвинуть точку зрения. Не «что говорит о Горыныче церковный текст», а «какую функцию он выполнял в архаичной картине мира». И ответ оказывается неудобным для школьного учебника.
2. Функция стража границы
В былине «Добрыня и Змей» мы наблюдаем удивительную вещь, которую академическое литературоведение обычно проходит мимо. Змей не нападает на Киев. Он не жжёт деревни. Он не требует дани каждый месяц. Он живёт в Сафат горах, у Пучай реки, и занимается своими делами. Первое движение совершает Добрыня.
Мать запрещает ему купаться в Пучай реке. «Не езди во чисто поле, не топчи конём змеёнышей». Но Добрыня нарушает запрет. Он сам приезжает на берег. Сам раздевается. Сам заплывает туда, куда не следует. И только тогда, когда нарушение границы свершилось, появляется Горыныч.
Рыбаков в анализе славянских заговоров показал, что река в архаичном сознании это не просто водная преграда. Это граница между миром живых и миром предков, между «своим» и «чужим», между человеческим и природным. Хозяин этой границы не может быть добрым по определению. Он должен быть грозным, иначе границу перестанут уважать. Но это не делает его злым в христианском смысле слова.
Добрыня бьёт первым. «Шапкой земли греческой» он ударяет Змея. Именно богатырь, а не чудовище, начинает боевые действия. С точки зрения военной этики, агрессор здесь человек. Но былина, записанная христианскими книжниками, уже не может этого заметить.
Интерлюдия 2
Клиффорд Саймак однажды написал о псах, которые охраняют перекрестки миров. Они не лают на прохожих. Они просто сидят и смотрят. И если ты не сворачиваешь с тропы, они даже не шевельнутся. Но стоит тебе шагнуть в сторону закрытой калитки, как воздух наполняется рычанием. Ты кричишь: «чудовище!» А пёс думает: «нарушитель». Горыныч тот же самый пёс. Только с тремя головами и чешуёй вместо шерсти. И он был здесь задолго до того, как первый монах записал первую строку о его поганой сущности.
3. Огонь как атрибут, а не орудие зла
Христианская традиция сделала огонь символом ада и кары. Но языческое сознание, как убедительно показал Рыбаков в «Язычестве древних славян», знало огонь амбивалентным. Он и Сварожич, божественный кузнец. Он и очистительная сила погребального костра. Он и жертвенное пламя, соединяющее миры.
Горыныч огненный потому, что он принадлежит нижнему миру. Там, где текут подземные реки огня, где земля встречается с первобытным хаосом. Огонь этого существа не орудие пытки, а маркер иного бытия. Когда Горыныч дышит пламенем, он не пытается уничтожить мир. Он просто дышит. Так же как вулкан дышит паром, даже если рядом построили деревню.
Демонизация подземного огня произошла поздно. Апокрифическая литература, особенно «Хождение Богородицы по мукам», прямо связывает огненных существ с адом. Но в исходной мифологии огнедышащий змей не более демоничен, чем огнедышащая печь кузнеца. Страшно, но полезно. Опасно, но сакрально.
4. Похищение как ритуал, а не преступление
Самый тяжёлый пункт обвинения против Горыныча это похищение княжны Забавы Путятичны. Но давайте посмотрим на этот эпизод без христианской этики.
В архаичных культурах брак с потусторонним существом это не позор и не плен. Это союз с силой. Сербские и болгарские сказания знают змея как любовника вдовы, покровителя рода, дающего удачу и богатство. Русская былина, записанная уже в христианский период, перекодировала этот мотив. Похищение превратилось в плен. Сожительство превратилось в насилие. А добровольный или ритуальный характер союза был вычеркнут из памяти.
Рыбаков подчёркивал, что матриархальные черты древних культов змеи сохранялись в вышивке и ритуальных женских украшениях вплоть до позднего средневековья. Женщина, уходящая со змеем, в архаике не жертва. Она невеста. Она избранница. И то, что христианская традиция назвала «пленом», изначально было браком, который заключал род людей с родом хтонических хозяев земли.
Горыныч не пожирает княжну. Он её удерживает. Это принципиальная деталь. Для христианского книжника удержание женщины насильника. Для язычника сохранение невесты в ином мире до совершения обряда.
Интерлюдия 3
Саймак любил пришельцев, которые непонятны человеку. Они не хотят его убить. Они хотят заключить договор. Но человек всегда боится того, что больше его. Поэтому он стреляет первым. В романе «Пересадочная станция» герой живёт среди монстров, и никто не нападает на него, пока он не наступает на хвост. С Горынычем та же история. Он не трогал княжну. Он взял её к себе. Может быть, она сама пришла. Может быть, её привели. Мы никогда не узнаем, потому что Добрыня приехал, зарубил всё живое и записал себя в герои. А мёртвый змей не расскажет свою версию.
5. Многоголовость как знак могущества
Христианские книжники переосмыслили многоголовость как чудовищность. Но ведическая иранская традиция, хорошо знакомая протославянам, видела в многоголовом змее не урода, а существо высшего знания. Ажи Дахака в «Авесте» имеет три головы, три пасти, шесть глаз и огромную силу. Он не просто чудовище. Он противник порядка, но равновеликий. Его многоголовость это знак тотального контроля, всевидения, способности смотреть во все стороны одновременно.
Рыбаков, сопоставляя славянского Змея Горыныча с иранским Ажи Дахака и индийским Вритрой, указывал на общий индоевропейский корень. Змей не уродлив. Он гипертрофированно могуч. Три головы это три направления взгляда, три стихии, три времени. Христианская традиция, особенно в апокалиптической литературе, связала многоголовость с образом Зверя из Откровения Иоанна. Но сам по себе этот образ нейтрален. Злым его делает интерпретация.
6. Клятва и её нарушение
Это самый сильный аргумент в пользу невиновности Горыныча. В былине последовательно нарушаются два договора.
Первый договор: Добрыня обещает матери не купаться в Пучай реке. Нарушает.
Второй договор: после первого боя Добрыня просит перемирие. Змей соглашается и улетает. Добрыня говорит: «Не будет бою великого». Но когда Змей улетает, богатырь три дня стоит на берегу, а потом приходит в стольный Киев, берёт особый меч и идёт бить Змея уже без всякого вызова. Он нападает на того, кто дал ему перемирие.
С точки зрения архаичной этики, которую Рыбаков реконструирует по договорам Руси с Византией и по текстам заговоров, клятвопреступник это Добрыня. А не Змей. Змей ни разу не нарушил слово. Он улетел, когда его попросили. Он не нападал первым. Он дал противнику уйти.
Но христианская народная традиция не может позволить святому (а Добрыня народный святой) быть клятвопреступником. Поэтому моральный ярлык переворачивается. Злым назначают Змея. А нарушение клятвы объявляют «военной хитростью».
Интерлюдия 4
В рассказе Саймака «Грот танцующих оленей» есть сцена, где человек убивает существо, которое просто пило воду из ручья. Он называет это существо монстром. Но потом, уже после выстрела, он видит, что у монстра были детёныши. И они смотрят на него человеческими глазами. Горыныч не имел детёнышей в былине. Но у него был дом. Была территория. Был свой мир. И пришёл человек с мечом и назвал его злом. Не за поступок. А за то, что он осмелился быть другим. Христианская Русь не могла терпеть рядом с собой равновеликого хозяина. Поэтому языческого бога границ переименовали в поганое чудище.
Итог
Если принять асимметричную оптику, опираясь на археологию и историю мифологии, которые собирал Рыбаков, и на художественное чутьё нечеловеческого взгляда, какое мы находим у Саймака, вывод будет однозначным.
Горыныч не зло. Он архаичный хозяин границы, выполняющий космическую функцию. Его «злость» это кажимость, порождённая взглядом из христианского мира, который не может терпеть рядом с собой иного, равновеликого хозяина. Злом его сделала устная традиция, записавшая былины уже после крещения Руси. Традиция, которая переименовала языческого хранителя в христианского врага. И сделала клятвопреступника героем, а стража границы чудовищем.
Мёртвый змей не может восстановить своё имя. Но мы можем перестать называть его злом. Хотя бы в этом тексте.
Славянский Код (Код Велеса)