Само собой, такой повести не было. Авторский коллектив написал так, как написал бы Михайл Афанасьевич...
«…В тот час, когда вечерний дождь, похожий на жидкое серебро, затянул Ладогу в свои холодные сети, Змей Горыныч сидел на крыше княжеской гридницы и с тоской смотрел на мокрую улицу. Три его головы, составляющие единое, но вечно ссорящееся хозяйство, были сегодня на удивление согласны: жить надоело.
— Нет, вы посмотрите на них, — сказал левый Горыныч, кивая на толпу мужиков, которые с вилами в руках бестолково тыкали в небо. — Ведь знают, что не достанут, а всё равно тычут. Принцип!
— Дураки, — согласился правый. — Но начитанные. Вчера один мне «Апокалипсис» читал вслух. Я теперь всю ночь глазами хлопал. Зверь, говорит, из бездны. А я, между прочим, из Горынь-горы. Какая же это бездна?
Средний, самый мудрый и самый усталый, промолчал. Он давно заметил, что человеческое упрямство способно перекрыть любую магию, любую огненную мощь и даже трёхголовый интеллект. Эти люди, подумал он, если завтра им явится сам Сатанаил, они попробуют взять его на испуг или, чего доброго, предложат ему покреститься.
Внизу, у крыльца, стоял человек в мокрой хламиде. Он не тыкал вилами. Он просто стоял и смотрел вверх.
— Ты кто? — спросил средний Горыныч, понизив голос до доверительного шёпота. (Левый в этот момент закурил сырой трут, правый выковырял из зуба кусок кабаньего мяса.)
— Философ, — ответил человек. — Из Греции. Путешествую. Ищу, где лучше.
— Ну и как, нашёл? — с ехидцей поинтересовался левый.
— Пока нет, — вздохнул философ. — В Корсуни сыро. В Киеве князь дерётся с боярами. В Ладоге — вы. Скажите честно: вы злой?
Все три головы переглянулись. Потом расхохотались. Хохот был скверный: с кашлем, искрами и запахом палёной соломы.
— Милый человек, — сказал средний, когда отсмеялся. — Злой — это ваш князь, который вешает разбойников через одного. Злой — это ваш поп, который требует десятину с мёртвых. А мы — мы так, антураж. Декорация. Чтобы вам было кого бояться по ночам. Если честно, мы бы давно улетели в тёплые края, вон к арабам. Но контракт. Понимаете? Магический договор с землёй. Пока Русь существует — мы обязаны здесь сидеть, пугать и делать вид, что мы — большая проблема.
Философ полез за пазуху, достал сухую лепёшку.
— А что вы едите? — спросил он.
— В основном дураков, — буркнул правый. — Но они кончаются. Сейчас зима на носу, дураков маринуют в капусте. Приходится питаться курами и изредка боярами, которые поплоше. Бояре поганые на вкус, между нами. Ревнивые, злые, пересоленные интригами.
— Вы бы запивали, — посоветовал философ.
— Мы бы многое что делали, — вздохнул средний. — Да не дано. Мы — образ. Символ. Понимаете? Нас придумали до нас. Наша участь — из века в век выть на ветру, пугать детей и проигрывать Добрыне с его везением и плоским юмором. Не жизнь, а сплошная былина.
В этот момент дождь кончился. Над Ладогой показалась тонкая, бледная луна — такая наглая, что левый Горыныч попытался её задуть. Не вышло.
— Эх, — сказал средний. — Знал бы ты, философ, сколько силы во мне сидит. Я мог бы превратиться в вихрь, срывающий крыши. Я мог бы стать огненной рекой. Я мог бы взлететь выше облаков и плюнуть на вашу землю с такой высоты, что она расколется, как яйцо. Но нельзя. Потому что, если я это сделаю, меня заклеймят как «чудище поганое». А я, видите ли, хочу, чтобы обо мне помнили с уважением. Глупо, да?
— Глупо, — согласился философ. — Уважение не кормит.
— А я и не хочу кормиться! — обиделся левый. — Я хочу, чтобы хоть один летописец написал не «и бысть зло велие», а «и прилетел Горыныч Игнатьевич, и побеседовал с народом душеспасительно». Но нет. Всё «зло», «поганый», «дышит огнём безбожно». Скучно с вами, люди. Однообразно.
Тут средний Горыныч неожиданно зевнул, и из его пасти вырвался язык пламени, который лизнул крышу соседней бани. Баня загорелась. Народ внизу заорал.
— Опять, — вздохнул левый.
— Профессиональное, — виновато пожал плечами средний. — Нервное.
Философ сунул лепёшку обратно за пазуху, перекрестился (на всякий случай) и медленно побрёл прочь. Вслед ему из темноты раздался надтреснутый, почти человеческий голос:
— Заходите ещё! Квас любите? У нас в пещере погреб есть, отличный квас, тысяча девятьсот седьмого года!
— Какого седьмого? — обернулся философ.
— Неважно, — ответил правый. — Это я по инерции. Живём мы здесь давно. Время путаем.
А луна уже зашла, и Старая Ладога погрузилась в такую темноту, что даже ведьмы, говорят, поужинали без свечей.
И только три пары красных глаз светились на крыше, как три сигнала тревоги в царстве, которое никак не могло решить: зима будет длинной или просто бесконечной.
— Завтра вторник, — сказал средний. — Полечу в Изборск. Говорят, там княжна красивая осталась без присмотра.
— Возьми меня, — попросил левый.
— Возьмите меня, — поддержал правый.
— Возьмём, — вздохнул средний. — Куда ж мы друг без друга.
И три головы одновременно чихнули. Город осветился рыжим заревом, и кто-то внизу в который раз заорал:
— Пожар! Господи, ну за что?!
Горыныч закрыл глаза. Ему было стыдно. Немножко. Но не настолько, чтобы измениться.
Ах, да. Забыл сказать. У него ещё хвост был. Тоже непростой. Но о хвосте — в следующей главе. Если, конечно, князь не прикажет эту главу сжечь. А он прикажет. Потому что князья не любят правды.
Особенно трёхголовой.»
Славянский Код (Код Велеса)